из цикла «Девчоночьи вопросы о войне»
Была пятница. Двадцать третье февраля. Праздничный день. Мария Никитична, дядя Паша и я, усевшись поудобнее за столом в комнате с печкой, по радио слушаем программу «Встреча с песней». Двадцать третий выпуск. Ведущий Татарский Виктор. У него необыкновенно тёплый и проникновенный голос. Уникальный тембр. Он читает письма слушателей со всей страны. Звучит просьба исполнить «Марш Буденного», «Люди уходят в море», романс «Темно-вишневая шаль», в исполнении Клавдии Шульженко. Мне же запало в душу письмо студента техникума механизации из Вологодской области из города Грязовца от Толи Самойлова:
«Дорогая «Встреча с песней», многое из того, что вам пишут люди, связано с войной. Сколько затаённого горя в этих письмах. Мне семнадцать лет. Я никогда не видел и не слышал войны, но её эхо до сих пор звучит над землёй. Слышишь это эхо, когда видишь изувеченных людей, когда девятого мая гремят салюты у памятников героям, когда мать смахивает слезу, глядя на фотографию отца. Война приходит к нам через линзу учебника истории, как что-то будничное и закономерное, как что-то давно минувшее. Но когда читаешь о полях сражений, которые были усеяны трупами, когда видишь фильмы, где люди убивают друг друга, где мощное орудие переламывает всё живое, где танки подминают под гусеницы живых людей, всё твоё существо протестует против этой бессмысленной бойни и хочется крикнуть человечеству: «Как вы можете допускать войны? Как вы могли позволить создать совершеннейшие машины, предназначенные для уничтожения человека? Разве мало и так гибнет людей, гибнет глупо, бессмысленно… Разве природа создала разум для того, чтобы он изобрёл оружие и уничтожал себя? Люди рубят лес и жаль деревья, которые с предсмертным стоном падают на землю. Губить лес считается преступлением А как же с людьми, с теми, кто их убивает?» Вторая мировая война унесла пятьдесят миллионов жизней, услышал я недавно по радио. Пятьдесят миллионов человек закопали в землю! Это население такой большой страны, как Франция! Безотказная машина войны переломала в себе пятьдесят миллионов человек. Переломало ритмично. По заранее заданной программе. Жизнь и так коротка. Зачем же ещё прерывать её. Много погибло тех, кому было семнадцать, как и мне. Я читал, что в молодости, жить хочется вечно. Да это так. Хочется до безумия жить бесконечно. Нет, не хочется умирать в семнадцать. Почему погибли наши отцы? Чем они хуже тех, кто полностью прожил всю жизнь? Ничем. Я не могу представить своего товарища мёртвым Я не хочу, чтобы мои сверстники на заре своей жизни уходили в землю. Я не хочу, чтобы меня целились, чтобы в меня стреляли. Я не хочу, чтобы меня закопали в могилу. Не хочу! Я не могу без волнения слушать «Бухенвальдский набат», с его трижды повторенным призывом: «Берегите мир! Берегите мир! Берегите мир!» Очень прошу Вас, передайте. Когда слушаешь эту песню, острее ощущаешь тишину мира вокруг себя. Конечно, вы можете равнодушно пробежать по строчкам моего письма и отложить его в сторону, ведь вам пишут люди, у которых с песней связано что-то большее и они заслужили, чтобы она для них звучала. Не отнеситесь, пожалуйста, равнодушно к моему письму. Равнодушие всегда подавляет. Передайте песню. С уважением Самойлов Толя. Учащийся третьего курса Грязовецкого техникума механизации и электрификации сельского хозяйства. Семнадцать лет».
— Дядюшка, а ведь и действительно, жить хочется вечно. А как же на войне — страх был?
— На войне, Ладушка, я не боялся до тех пор, пока меня не ранили. Море по колено было. Конечно, прятался, окапывался, но не было страха, что тебя убьют. А когда первый ранили, начал беспокоиться за свою жизнь. Я трижды был ранен. Легко. Мне повезло. А вообще, нам в каждом бою было суждено — или остановить врага, или погибнуть. Часто бывало, что самый первый бой противотанкового расчёта, становился его первым и последним боем, устоять против германских панцерваффе с их лучшей в мире оптикой и мощной броней было не просто.
— Панцерваффе?
— Да. Пан-цер-ваф-фе. «Чёрная кошка». Это танковые войска нацистской Германии. А Люфтваффе, это германские военно-воздушные силы. Это тебе для информации, Ладушка. Не знаю, запомнишь ли?
Мария Никитична улыбнулась мне и пошла на кухню. Я тоже ей улыбнулась и серьёзно, глядя ей вслед, произнесла:
— Я постараюсь запомнить. Я расскажу о тебе своим детям. Я буду, как Мария Никитична работать с ребятами. Ты только рассказывай побольше. И живи подольше.
— Договорились. Ну тогда, слушай. Мой командир, я его звал атаманом, взял надо мной шефство, вёл себя по-отечески. Говорил мне: «Паша, война — это очень тяжёлая штука. На войне убивают, мы все обречены. Или калечат, или попадают в плен. Но лучше умереть, чем попасть в плен. И ты должен знать, что, если ты боишься смерти и побежишь от неё, — она тебя настигнет. Поэтому смерти надо смотреть в глаза, и, может быть, она от тебя отвернётся». Я эту формулу хорошо запомнил, и она меня спасла.
— Надо и мне это запомнить. Смерть боится того, кто не боится смерти.
— Запомни. Пригодится в жизни. Да, много пришлось мне пережить, деточка. Чего только не видел! Беда!
— И смерть видел? Она страшная?
— Казак смерти не боится, он Богу нашему знадобится.
— О как… Совсем не страшно было?
— А на самом деле, не страшно, только дуракам. Ведь часто, смерть не в лицо смотрит, а за спиной-ходит. Вот, когда начинается бой, страх пропадает и начинается работа мозга и тела. Все силы и знание своё направляешь на победу над противником и, чтобы выжить. Мы все живые люди и врагу тоже страшно, и нам страшно. А страх хуже смерти. Поэтому, храбрый всегда впереди, а труса и позади убивают.
— Как же вы пересиливали страх?
— Казак и в беде не плачет. Бесчестье хуже смерти. Мы хулиганили и пели, ведь «Песня да частушка, что снаряд и пушка»:
Нам не страшно умирать,
Только мало сделано,
Только жаль старушку-мать,
Да березку белую.
Мы воевали за свою землю и свой народ. За любовь. Краше умирати в поли, ниже в бабьячому подоли. Трус умирает тысячу раз, герой — только однажды. Вот так.
— А убивать? Как оно, страшно?
— Как говорил Бонапарт Наполеон: «…Ввяжемся в драку, а там посмотрим». Поначалу трудно. Немцы же тоже люди. Но, «Кто пожалел врага, у того жена — вдова».
— Не верю я тебе, дядя Паша, — со слезами произнесла я, прижимая к себе кошку с куклой.
Дядя паша на время умолк. Подождал пока уляжется всё возрастающее внутреннее волнение. Вздохнул и продолжил:
— Да. Мы боялись смерти, о жизни оставалось только мечтать. Солдат — человек подневольный. Казённый человек. Отрезанный ломоть. Горемыка, хуже лапотного лыка.
Я пересела на колени к дядюшке. Страшно было. А он, гладя мою голову продолжил:
— Страшно и больно было видеть гибель товарищей и осознавать, что в любой момент с тобой может случиться то же самое. После первых боёв я стал по-другому относиться к смерти. С каждым новым сражением страх уходил всё дальше. Смерть стала привычной, обыденной, как сами боевые действия, атаки, привалы. Так постепенно желание порвать немцам глотку овладело каждым солдатом. О смерти уже не думалось. Только вперёд, сверх своих сил, до самой победы. Не тот казак, что водою плывет, а тот, что против воды, Ладушка!
****
— А расскажи-ка, дядя Паша, кто и как выносил раненых с поля боя?
— Ладушка, была служба санитаров-носильщиков. Мужчины-санитары. Выносили с поля боя раненых с их личным оружием.
— С винтовкой, автоматом?
— Да-да. И пулемётом. На плащ-палатках, собственных плечах, ползком, под бомбежкой, пулеметным и артиллерийским огнём. Оказывали первую помощь истекающим кровью. Помогали медицинскому персоналу. Тяжелейший труд! Почти половина санитаров и санинструкторов были женщинами.
— Женщинами? Хрупкие женщины выносили мужчин?
— Да. И женщины. Выносили мужчин весом восемьдесят килограмм и больше. Многие «сестрицы» были ещё совсем юными. Некоторые приписывали себе год или два, чтобы быть постарше. Беда. Вся тяжесть войны на их плечиках. Ведь почти все мужчины находилась на передовой.
— Трудно им было?
— Ещё как! Испытаний не меньше, чем солдаты на передовой. Был приказ Георгия Жукова: «Раненных на поле боя не оставлять!» Они делали для этого всё, что могли.
— Ангелы!
— Ангелы милосердия. Их работа была приравнена к боевому подвигу. Но какому? Представь, Ладушка! В приказе Наркома обороны говорилось, что за вынос с поля боя пятнадцати раненых с их оружием представлять к правительственной награде медалью «За боевые заслуги» или «За отвагу», двадцати пяти раненых — к награде орденом Красной Звезды, сорока раненых — к награде орденом Красного Знамени, восьмидесяти раненых — орденом Ленина каждого санитара и носильщика. Но. Выносить надо было с оружием!
— Откуда такие нормы? Это так много! И выносить с оружием?
— С оружием. А как же!
— С любым?
— С любым.
— Беда…
— Беда, как тяжело. Но, «Сталина приказ — закон для нас».
— А медики шли в бой вместе с солдатами?
— Конечно. Как же без них! Медсанбат передвигался вместе с дивизией, которая вела наступательные бои. Готовились к наступлению войск заранее.
— Как готовились?
— Осваивали землянки, ремонтировали и устанавливали палатки для команды медперсонала. А для раненых строили большие землянки, каждая на двести коек, кровати в два яруса.
— Из чего делали?
— Копали землю. Рубили лес… Окоп отрывать, не чаёк попивать!
— Как трудно на войне. Как страшно! А если раненых было больше?
— В лесу располагалось несколько госпиталей. И были они различных профилей. Во главе стоял сортировочный госпиталь, который руководил потоком раненых.
— И что, всех раненых санитары тащили на своих плечах?
— Нет. Существовали конно-санитарные роты, состоящие из санинструкторов. Они оказывали первичную медицинскую помощь и под артобстрелами, и под авианалетами. А затем подвозили на телегах раненых к медсанбатам в сортировочные палатки. Легко раненые передвигались сами. Всех больных распределяли по степени тяжести ранений. Их мыли, одевали в чистое бельё, осматривали, делали противостолбнячный гангренозный укол, перевязки, давали лекарства. И переносили в хирургическое отделение. Переносили беспомощных людей на перевязки, на рентген. Сестрам милосердия удавалось выхаживать самых, казалось, безнадёжных.
— Всего хватало?
— Порой не хватало врачей, хирургических инструментов, лекарств. Приходилось использовать для перевязок белье, простыни, а раны посыпать пеплом, использовали даже керосин.
— Кому было легче выжить, санитарам или солдатам?
— Среди санитаров были страшные потери. Больше двух месяцев мало кто мог продержаться. А вот в танковых частях, потерь было больше.
— Почему?
— В танках не предусматривалось место для санинструктора.
— Вот как можно идти на верную смерть? Ведь были и добровольцы?
— И добровольцы были. И по приказу шли, не раздумывая. И девчонки, и мальчишки. Все. И под танки с гранатами... И на амбразуру вражеского дзота… И дело не в «За Родину, за Сталина!» — это просто воспитание было такое. И человек армейский не прятался никуда: если ему говорили вперёд идти — вперед идёт, на огонь идти — на огонь идёт.
***
— Дядя Паша, а откуда брались силы у вас!? Бедные солдаты! И осенью, и зимой… Как вы выживали? Как вы отдыхали? Как, где вы спали?
— Такое может спросить только вот такая сопатая девчонка, — и он попробовал потрепать меня по голове. Но я уклонилась и перебралась с его коленок снова на стул.
— Спасибо за сопатую! Мне уже семь лет!
— Извини, Ладушка, не хотел обидеть. Выживали как-то. Русский солдат, куда ни пришел, всё дома: лёг — свернулся, встал — встряхнулся.
— Ты опять шутишь?
— Совсем не шучу! Отдых, и прежде всего сон, ценились на войне на вес золота. На фронте всегда недоставало сна. Если за сутки удалось поспать часа два — это хорошо. В походе со сном было ещё хуже. Более трех часов в сутки спать не давали. Бойцы буквально засыпали на ходу. Можно было наблюдать такую картину. Идёт колонна. Вдруг один боец выходит из строя и некоторое время движется рядом с колонной, постепенно удаляясь от неё. Вот он дошёл до придорожной канавы, споткнулся и уже неподвижно лежит. К нему подбегают и видят, что он крепко спит. Растолкать такого и поставить в колонну очень трудно! Самым большим счастьем считалось уцепиться за какую-либо повозку. Счастливчики, которым это удавалось, хорошо высыпались «на ходу». Многие спали впрок, потому что знали: другой такой возможности может не представится. На передовой по ночам спать вообще всем запрещалось. А так, в основном спали сидя, в окопах. Нормально было летом или если это южный участок фронта, то проблема, в общем, не такая уж и проблема. Когда сухо и тепло, спать можно где угодно, предварительно выставив часовых. А вообще, днём половина личного состава могла поспать, а вторая половина вести наблюдение за обстановкой.
— А когда начинало холодать, что вы делали?
— Брали лопату.
— Лопату? Зачем?
— Без рытья — нет на войне житья. Лопата на войне — это жизнь, Ладушка! Но их не хватало для всех. Лопата за поясом — на душе веселей. Это ведь как здорово: вырыл себе окопчик и лежи спокойно. Свистят пули, рвутся снаряды, проносятся их осколки, тебе всё нипочем. Земля от семи бед спасает. Тебя защищает толстый слой земли, — смеясь рассказывал дядя Паша. — А порой, копать землю было нельзя, если луговина оказывалась болотистой. Однажды мы продолжительное время стояли в таком месте, где окопы не выкопать — земли «на штык», а ниже вода стоит. А немецкие самолеты в огромном количестве висят над нами почти непрерывно. Народ в них во всю из винтовок палит, но на моих глазах, ни один самолет не упал. Вспоминать страшно. Под бомбёжкой психологически очень трудно. В наземном бою сдачи можно дать, а здесь безответно… Самолёт пикирует — следишь за ним, прогнозируешь траектории пуль и бомб, и пытаешься перемещениями уклониться от них…
****
— А в дожди, что вы делали?
— Вот это вопрос, Ладушка! Дождь — вещь коварная. Самая страшная, хоть и говорят: «Что солдату дождь, коль под свинцовым градом бывал». Помню… Осень. Дожди. Холодно. Чернозём раскис. Орудия проваливаются, как в болото. А у нас наступление. На руках выносили орудия. Машиной не вытащить, — буксуют. Их тоже толкаешь-толкаешь — никак — «на пупок брали». Пробовали лошадей запрягать — вязнут по брюхо, ещё и их вытаскивать, а они тут же снова проваливаются. Приходилось машины бросать. Упираешься-упираешься, а упереться-то не во что — ноги скользят по грязи, разъезжаются, мы падаем, извалялись в грязи с ног до головы, а никак не сдвинуть… Так и выносили орудия на руках. Отстреляемся, а тут опять атака… И по новой… Солдат ногу поставит, она проваливается, достает уже без сапога. Он туда рукой — нет сапога, ушел как в трясину. Холодно, осень, дождь полощет…
До окопов добрались, у немцев отбили, стемнело. Радовались, часовых расставим, хоть вздремнем до утра — сил никаких уже нет. А не тут-то было. Дождь льёт не переставая, земля так промокла, что больше не впитывает воду, и окопы стали водой наполняться. Из окопа не высунешься — немцы близко, сразу очередью скосят, снайперы стреляют — чуть кто шевельнется… Так и сидели в ледяной воде по пояс, а то и выше. Кто задремал, упал — захлебнулся, утонул.
— Как утонул? В окопе?
— В окопе. А где же ещё? Нет, мы, конечно, дежурных-то назначали по очереди. Одни спят, другие следят. В темноте не видно, по всплескам ориентировались. Бывало, что и дежурный вздремнет — все измучились — одна надежда, что сосед «бульк» услышит и вытащит.
— Вот это да…
— Во время обстрелов в такой траншее приходилось сидеть часами. Выбраться из неё — значит погибнуть. И сидели, иначе нельзя, жить хочешь — терпи. Среди нас были узбеки. Один буквально замерз насмерть. Другие отморозили руки и ноги. Не привыкшие они к холоду. Это война, девочка. А на рассвете опять в атаку идём.
— Мокрые?
— Помнишь, как на пальчиках кожа морщится, когда долго руки в воде?
Я кивнула.
— Вот таким всё тело становится, кожа сморщивается. Обсушиться негде. Всё мокрое. Все мокрые. И укрыться негде. Дождь неделями порой не переставал, на нас форма прела и ткань начинала расползаться, сапоги в грязи позади оставались. Где запасных то набраться? Наступление.
— Выжившие болели после этого, дядя Паша?
— Бывало и такое. Как без этого. Помню, у друга, плеврит был. После выздоровления к нам вернулся снова. Не все погибали под пулями, умирали и от холода, и от голода, и от болезней. Вообще, острые респираторные вирусные инфекции в военное время встречались редко.
— Как так?
— Во время сильного эмоционального стресса человеческий организм не подвержен многим вирусам. Он начинает защищать себя самостоятельно.
— И зимой?
— В любое время года. Конечно, всё страшно: и дожди, и морозы, и снег. Но, как известно, война есть война. Что там холод, коли казак молод!
— А у костра грелись?
— И костёр, и дым от него — отличная мишень для самолетов, девочка. Поэтому разводили огонь не всегда и не везде.
— И что вы делали? Как грелись? Как сушились?
— Немного выручали печки. Это наша маленькая радость. Мала печка, да тёпленька. Были разборные печи для обогрева землянок. Самую простую мы изготавливали из металлического ведра. Печурка, раскаленная докрасна, не столько нас согревала, сколько поддерживала морально. К ней можно было прижать ноги в мокрых валенках — тогда под палаткой начинало густо пахнуть горелой падалью. Трудно что-либо придумать уютнее! — смеясь рассказывал дядя Паша.
— А что ещё трудно было на войне?
— Защищать танки. Танки — основная ударная сила Великой Отечественной. Броня, скорость, огонь… Танк любишь — победу добудешь!
— Защищать танки? Так они же мощные и так!
— Они — главная цель для вражеской авиации и артиллерии. И пушки надо было защищать. Мы прятали их в глубокие окопы, которые вручную выкапывали на каждой стоянке. Любое оружие надо было беречь. Винтовка любит ласку, уход, чистку и смазку. Кто её не почистит, не смажет, тому винтовка в бою откажет.
— Дядя Паша, я видела фильм» «Четыре танкиста и собака», но не приметила, где и как ночевали танкисты?
— Механик-водитель спал у себя в кресле. Радист тоже рядом в своем кресле. Заряжающий и наводчик на боеукладке. Кто как пристроится.
— А землянки рыли?
— Да, бойцы строили укрепленные блиндажи и землянки. Это был тяжелейший физический труд. Брёвна укладывали в три наката. Убежище было тёплым и относительно безопасным.
— И солдаты там спали?
— Нет. Солдат что муха: где щель, там и постель, а где забор, там и двор. Он небом укроется и стоя выспится, и на камне выспится, штыком побреется, росой умоется, ветром причешется, походя кашу сварит, в бою погреется, на одной ноге отдохнет — и снова вперёд. А вот первый и самый укрепленный блиндаж строился для командования.
— Надо же… Ну, я понимаю почему. Помню твою присказку: «Атаманом не хвалися, а его крепко держися». Берегли вы их!
— Как зеницу ока! У атамана не две головы на плечах. Пуля чинов не разбирает.
— Я помню, ты мне всегда говоришь: «Терпи казак — атаманом будешь». Вот вы и терпели.
— Молодец, Ладушка. Помнишь мои присказки. Да, начальством занимались самые крепкие и тёплые дома и избы, если подразделение располагалось в населенном пункте. Атаманам пышки, казакам шишки. Простым бойцам такая роскошная жизнь выпадала крайне редко. Спали на земле, нарубим лапника и дремлем… Красота под звёздами!
— Ты так рассказываешь, будто это не война, а сплошная романтика.
— Конечно, романтика! За всё время, пока я воевал, почти ни разу не ночевал под крышей. Нет, конечно. Не совсем романтика. Плакать не смели, тужить не велели. Помню, как-то ослабли все до крайности. У многих ноги распухли так, что в сапоги не входили.
— У меня кровь от ужаса стынет, дядя Паша!
— А печка-то вон как шпарит! Иди, грейся!
***
— Дядя Паша. Ты невыносим! А что вы ели?
— Добрый казак не брезгает, что попало, то и трескает.
— Ну, дядя паша! Я ведь не шучу! Помню, ты говорил: «Казак из пригоршни напьется, из ладони пообедает».
— Ну вот… А я о чём? Ладно-ладно… Нас, артиллеристов, должны были кормить три раза в сутки, но норма эта не всегда соблюдалась. Казак что дите: и много дашь все съест, и мало дашь — сыт будет. Удивительно, но в любую погоду в любом месте питание было. Правда, двухразовое, но нормальное. Не голодали. А вот что касается какого-нибудь приварка, то, даже искать его не было времени: то едем куда-нибудь, то готовимся к бою, или после боя приходим в себя, то готовимся к переброске. Казак живет не тем, что есть, а тем, что будет.
— Прямо всегда?
— Ну, порой, мы то наступали, то отступали и как таковой позиционной войны не было, а значит, невозможно было даже хоть как-то обустроить быт. Сложно было, когда стояли сорокоградусные морозы, а горячей еды иногда не было по нескольку дней, потому что немецкая артиллерия и авиация уничтожали все наши полевые кухни. Самое трудное — доставить еду на передовую. В дороге налетали немецкие самолёты и все термосы превращали в сито. Поэтому, порой питались мы сухарями и замёрзшим хлебом. Буханку резали двуручной пилой, потому что на морозе он превращался в лед. Бойцы прятали свою «пайку» под шинель, чтобы хоть немного её согреть. Бывали такие дни, что мы совершенно забывали вкус хлеба. Приходилось есть сырую картошку, свеклу, если находили в поле, а то и просто калину, но она же горькая, много её не съешь. Ни о каком обеде речи тогда даже не шло.
А вообще, обычно раз в день старшина приносил термос с баландой, которая называлась просто «пищей». Варили мы то, на что хватало продуктов, где-нибудь неподалеку, так, чтобы враг не смог увидеть кухонного дыма. Вообще, нам регулярно выдавали сухой паек, особенно на марше: «На пять дней каждому было выдано: три с половиной копченой селёдки довольно крупных размеров… Семь ржаных сухарей и двадцать пять кусочков сахара… Это был американский сахар. И соль давали. И всегда были «наркомовские сто грамм».
— Это что такое, дядя Паша?
Дядя Паша хохотнул и серьёзно продолжил:
— Бог не без милости, солдат не без счастья! В подписанном наркомом обороны Иосифом Виссарионовичем Сталиным Постановлении Государственного комитета обороны СССР «О введении водки в снабжение в действующей Красной Армии» от двадцать второго августа 1941 года говорилось: «Установить, начиная с первого сентября 1941 г. выдачу сорокоградусной водки в количестве сто граммов в день на человека красноармейцам и начальствующему составу первой линии действующей армии». Это был первый и единственный опыт узаконенной выдачи алкоголя в отечественной армии в двадцатом веке. Также в сухом пайке были колбаса, шпик, сахар, конфеты, тушенка. Продукты были американского производства.
***
— Дядя Паша, ты на войне начал курить?
— Начал, да не пристрастился. Не научился. С табаком у нас было плохо. Всё больше выдавали махорку. Небольшая такая пачка в коричневой упаковке. Пятьдесят граммов на двоих. Но, нерегулярно. И курильщики очень страдали…. Вот я им свой табачок и отдавал. Многие, до войны не курившие, на фронте не расставались с самокруткой. О ней слагали бесхитростные солдатские песни:
Как письмо получишь от любимой,
Вспомнишь дальние края,
И закуришь, и с колечком дыма
Улетает грусть твоя!
Эх, махорочка, махорка,
Подружились мы с тобой!
Вдаль глядят дозоры зорко,
Мы готовы в бой! Мы готовы в бой!
А самой большой ценностью считался «Капитал» Карла Маркса — его хорошая бумага шла на папиросы. Такой популярности у этой книги я ни до, ни после не видел…
— «Капитал» Карла Маркса?
— Это книга такая. Станешь постарше, будешь изучать. Вообще-то, это анекдот.
***
— Дядя Паша, а где вы брали воду?
— Вода… Это забота на фронте. Запасы питьевой воды мы пополняли, проходя через населенные пункты. При этом нужно было проявлять осторожность: очень часто немцы, отступая, приводили колодцы в негодность, травили в них воду. Поэтому колодцы приходилось охранять. Посты у всех колодцев были круглосуточными. Даже под обстрелом немцев часовой не покидал пост у колодца.
— А во что вы были одеты?
— В военную форму. А вот получение новой формы для солдат на фронте — целое событие. Ведь многие попадали в часть в своей гражданской одежде или в шинели с чужого плеча. Как-то нам выдали новые шинели. Это были не шинели, а просто роскошь, как казалось нам. Солдатская шинель самая волосатая. Она имела очень большое значение во фронтовой жизни. У солдата шинель — постель. Да, служила и постелью, и одеялом, и подушкой… В холодное время ложишься на шинель, ноги подтягиваешь к подбородку, а левой половиной накрываешься и подтыкаешь ее со всех сторон. Сначала холодно — лежишь и дрожишь, а потом от дыхания становится тепло. Или почти тепло. Встаешь после сна — шинель примерзла к земле. Лопатой подрубаешь слой земли и поднимаешь целехонькую шинель вместе с землей. Потом земля сама отвалится. Целая шинель была моей гордостью. К тому же недырявая шинель лучше защищала от холода и дождя… На передовой вообще-то запрещалось снимать шинель. Разрешалось только ослабить поясной ремень… И песня про шинель была:
Шинель моя походная, она всегда со мной
Она всегда как новая, обрезаны края,
Армейская суровая, родимая моя.
А бывало, ни отодрать, ни отрубить, ни отодрать шинель. Она, пропитанная жидкой грязью, примерзала к земле намертво. Да и толку-то — те, что отодрали, колом стоят. Как белье, которое сушат на морозе. Пришлось расстегиваться и из шинели вылезать. Так и шли в атаку порой в гимнастерках.
— А во что вы были обуты?
— В сапоги, в валенки… У многих разбивалась обувь. Как-то у меня от сапог остались одни верха, что и пальцы наружу. Обкрутил обувку тряпками, пока в одной деревушке не нашёл старые лапти. Обмоток солдат не стыдится! А друг мой с убитого немецкого офицера сапоги снял. Сапоги кожаные, новенькие, даже не поцарапанные. Наверно, это был его первый бой… Все мы тогда обросли, как медведи, даже молодые стали похожи на стариков.
— Кто лучше был одет, наши или немцы?
— Ту не сравнишь. Однозначный вывод не сделаешь. Встречались самые разные ситуации. Попадались немцы в таких немыслимых лохмотьях, что представить трудно.
Запомнились, как были обеспечены наши части из Сибири и из Казахстана — обмундирование подогнано, теплое, удобное — потрудились-позаботились трудящиеся в тылу, чтобы их одеть-обуть…
— Удивительно лишь, что человек так много мог вынести!
— На войне каждый день, каждый час случается что-то новое. То вдруг немецкий снайпер уложил моего друга в воронку и не давал шевелиться до ночи, стреляя после каждого моего движения. Три часа на лютом морозе — и ногти слезли с обмороженных пальцев. Правда, потом выросли — кривые, как у чёрта...
То немец забросил в командное укрытие гранату, но, слава Богу, у комбата уже выработалась четкая реакция и он успел молниеносно выкинуть её за бруствер, где она тотчас же грохнула...
А ещё ребята рассказывали, во время обеда немецкий снаряд пробил потолок землянке, но не разорвался и только шипел на полу. «Ну что, ребята, вынесите его и давайте дальше обедать», — смеясь сказал лейтенант. Из-за таких пустяков уже никто в это время не клал в штаны. Ко всему привыкаешь. Однажды тяжелая мина угодила опять в их землянку, разметала бревенчатый накат, но, к счастью, не пробила его. Так один солдат даже не проснулся от страшного грохота и от земли, посыпавшейся сверху. Известна история, когда во время обстрела солдат ощутил неизъяснимую тоску и потребность пойти к соседям. Сделав это, он обнаружил соседнюю землянку разбитой, а всех людей — погребенными под обломками. Пока он возвращался, его собственное укрытие постигла та же участь.
— Вот это да… А где вы мылись?
— Под дождём. В реках. А в бане, как-то полгода не были, точнее пять месяцев. Вообще, во время войны в стране действовали очень строгие правила гигиены. В воинских частях, расположенных в тылу, систематически производились осмотры на вшивость. Чтобы не произносить этот неблагозвучный термин, использовалась формулировка «осмотр по форме 20». Для этого рота без гимнастерок выстраивалась в две шеренги. Старшина командовал: «Приготовиться к осмотру по форме 20!» Стоящие в строю снимали нижние рубашки до рукавов и выворачивали их наизнанку. Старшина проходил вдоль строя и бойцов, у которых обнаруживались на рубашке вши, отправляли в санпропускник. Он представлял собой баню, при которой была так называемая «жарилка», то есть камера для прожаривания (прогрева) носильных вещей. Пока мы мылись в бане, все наши вещи прогревались в этой «жарилке» при очень высокой температуре. Когда мы получали свои вещи назад, они были настолько горячими, что приходилось ждать, когда они остынут… «Жарилки» были во всех гарнизонах и воинских частях. И на фронте тоже устраивали такие жарилки». Солдаты называли вшей вторым врагом после фашистов. Фронтовым медикам приходилось нещадно с ними бороться. Бывало, на переходе — только привал, даже в мороз все скидывают гимнастерки и ну их гранатами давить, только треск стоит. Никогда не забуду картинку, как яростно чесались пленные немцы… Тифа у нас не было никогда, вшей уничтожали санобработкой. Один раз от усердия даже и гимнастерки сожгли вместе со вшами, одни медали остались. Перед нами стояла задача не допускать завшивленности, но как это сделать на переднем крае? И мы придумали один способ. Нашли пожарный рукав длинной метров двадцать, пробили в нём через метр по десять дырок, а конец его заглушили. В бочках из-под бензина кипятили воду и через воронку беспрерывно наливали её в шланг, она через дырочки струилась, а под шлангом стояли солдаты, мылись и ойкали от удовольствия. Нижнее бельё сменялось, а верхняя одежда прожаривалась. Потом сто граммов, бутерброд в зубы, и в окопы. Таким способом мы быстро помыли весь полк, что даже из других частей к нам приходили за опытом.
Вот так и держались, несмотря на все невзгоды.
–– Дядя Паша, много погибло твоих друзей?
–– Много. Очень много. Как только не убивало. Сидим мы втроем, прижавшись, и вдруг одного буквально в клочья –– в него снаряд попал, и удивительно — не взорвался. Мы, оставшиеся в живых, долго не в себе были…
— А как хоронили на войне?
— Тут же. В окопах. Под берёзками. Порой, такая рубка была! Я не преувеличиваю — поле до горизонта усеяно трупами и нашими, и немцами. Говорят, что немцы своих хоронили отдельно с березовыми крестами, а я сам видел, что у них часто не хватало сил даже стаскивать трупы в ямы, а потому, только присыпали землей. И не у всех мёртвых медальоны сняли. И до сих пор числятся эти убитые немцы без вести пропавшими…
— Дядя Паша, тебе было восемнадцать лет, когда ты попал на войну. Пацанёнок же совсем.
— С зимы сорок третьего. В восемнадцать лет. Но я был подготовленный! Мужик! Но, как надоела, проклятая! Но мало победы ждать — надо победу взять! Победа не валится с неба. Мы её сделали!
— Дядя Паша, а у тебя была девушка?
— Не было, Ладушка, до войны не было. Только пчёлы. Правильные пчёлы. Я их завёл пацанёнком.
— А почему твои пчёлы правильные?
— А они фашистов ненавидели.
— А что, пчелы у тебя были дрессированные и понимали, где русские, где фашисты?
— Ещё бы! По запаху определяли немчуру! Кусали их — безбожно. Смотрю, бежит рой пчёл… А это немец. Пчёлы его облепили, одни ноги торчат! Вот так было!
— Так им и надо! Кто к нам метит, тот смерть встретит!
— В свои четырнадцать я умел косить, пахать землю, работать по железу и по дереву… Любил свою деревеньку. Мечтал нарисовать фамильный герб. Знал, что есть версия происхождения нашей фамилии от тульских пушкарей. Значит, можно пушку взять за основу. И добавить нашу географию. В сорок третьем году, в канун своего восемнадцатилетия, когда уже шли ожесточённые бои, я надел солдатскую шинель и ушёл на фронт. Жаль было оставлять своих малолетних братьев и сестёр. Но… У меня началась другая жизнь. А после войны меня сестрёнки Катя и Шура, мои родненькие, сосватали меня за Марию Никитичну Глушкову. Её муж погиб на войне в сорок первом. Лётчиком был. Она осталась вдовой с дочкой Валей на руках. Ну и она от меня слепого после войны не отказалась. Супружницей моей стала.
В комнату вернулась Мария Никитична. Погладила меня по головке, обняла нас с дядей Пашей и добавила:
— Коровку-кормилицу привела. Так и выжили. Так и живём. Мирно. А война нам… Война нам до сих пор снится. Сколько о ней ни говори, а всё мало. Пойдёмте чай пить…
______________________________________________
Источники:
https://vk.com/wall-9315085_5030
https://dzen.ru/a/Yq8o0IUWGWhutQJ4
https://www.liveinternet.ru/users/leonidsi/post495034455/ сво
https://pamyat-naroda.ru/warunit/id1144/
https://museum-unecha.ucoz.net/publ/issledovanija/issledovanija/byt_soldat_krasnoj_armii_v_gody_velikoj_otechestvennoj_vojny/2-1-0-2
https://yatakviju.mirtesen.ru/blog/43143894541/CHto-samoe-strashnoe-na-voyne-Rasskaz-ryadovogo-frontovika
https://iremember.ru/memoirs/svyazisti/petrov-ivan-petrovich/
