из цикла «Девчоночьи вопросы о войне»
Два самых больших, самых искренних праздника, которые россияне отмечают весной, — Пасха и День Победы. В 1945-м они почти совпали: Христово воскресение по православному календарю пришлось тогда на 6 мая.
Я недавно переболела и меня для окончательного оздоровления привезли на недельку-другую в нашу родовую деревню Лотаревку к дяде Паше, папиному родному старшему брату. Целый год я не была здесь. В феврале мне исполнилось восемь лет. Я напомню вам… Дядя Паша жил с женой, которую все уважительно называли Марией Никитичной, и детьми: Витей, Валей и любимицей — младшенькой доченькой Ниночкой. Все мои двоюродные братья и сёстры были намного старше меня. Крохой была одна я. Дядюшка моему папе был как родной отец и по возрасту, и по статусу. Их мать умерла от брюшного тифа. Дети тогда были совсем маленькие. Отец на фронте. А после Победы оказался на Кавказе. Там и женился снова. Через несколько дворов жила моя крестная — тётя Катя, папина родная сестра со взрослыми дочками Лидой и Женей и сестра Шура с ними жила в доме деда Васуты. Купили его у него. Почти во всех других дворах тоже жили наши родные. И практически все они были Лотаревы.
Эта неделя была особенная. Весь мир тогда готовился к какому-то Таинству. В вазе на столе откуда-то появились вербочки. Дядя Паша колол звонкие берёзовые дрова, чтобы истопить баню. Говорил: «Четверг скоро, грех не искупаться». Я, как могла, в свои восемь лет, мела в избе полы и приводила в порядок двор. В свободное время крутилась около тёти — Марии Никитичны. С четверга она пекла куличи и булки с маком в большой русской печи и в таких количествах, что аромат стоял незабываемый. Варганила она по шустрому. Но готовые куличи ставила повыше в буфет и говорила помолившись, прошептав своё обычное: «Пресвятая Богородица, помоги и помилуй! Это к субботе. Вот, и аршаву (красивую шаль) себе прикупила. Будут гости». Слово «прости» она в данном случае меняла на «помоги. В пятницу она красила яйца луковой шелухой, которую собирала всю зиму. Пар стоял по всей кухне. Поэтому мне захотелось выбежать на улицу, посидеть на завалинке. Дядя Паша, надев военный китель, тоже вышел на воздух.
— Пахнет весной, — задумчиво произнёс дядя Паша.
— Пахнёт весной, — повторила за ним я.
Так и сидели мы. Дышали. Улыбались. Так бы и сидели, но…
— Дядюшка, а расскажи мне о войне ещё, да побольше, ты же обещал, — заверещала я, специально поправив на его груди ордена и медали, лишь бы прикоснуться к ним.
— Ты же девочка. Тем более хворая к нам приехала. Набирайся сил. Давай молча посидим.
— Ну дядюшка! Вот так всегда: девочка, да девочка!
— Ладушка! Тебе это и правда интересно? Зачем тебе это? Может войну оставить на войне или мальчишкам?
— Ну, дядя Паша, я уже взрослая девочка. Я в школе расскажу и девочкам, и мальчикам, — не отставала я и настойчиво просила снова и снова.
Дядя Паша серьёзно посмотрел на меня, словно оценил: рослая, худенькая, умненькая, любопытная, смышлёная… Надоедливая… Он начал уже понимать, что легко он от меня не избавится.
— Ну, что с тобой делать? Не отстанешь ведь. Ладушка, в прошлом году я тебе рассказывал о войне, а о последних месяцах, как я их провёл — ты ничего не знаешь? Да?
— Нет, не знаю! Расскажи, расскажи, Дядя Паша! — вне себя от счастья я начала осыпать градом поцелуев дядюшку.
— Успокойся, егоза! Всё расскажу. Слушай. Как сейчас помню этот день, шестого мая сорок пятого. Это было больше двадцати лет назад. Я тогда был в Германии. Мы тогда плотно взялись за Бреслау. Там шли трудные бои. Кровопролитные.
— Дядя Паша, Бреслау — это город такой?
— Город, деточка, город.
— Долго вы до него шли?
— Долго, Ладушка. Не то слово, как долго. Несколько адских лет. И днём, и ночью. В жару и мороз. Под дождями и метелями. И под прицельным огнём.
— Страшно…
— Война милости не знает, она через трупы шагает. Не дай Бог вам это пережить, детки! Но, русский солдат до конца стоек!
— Пешком шли? Тяжко было вам…
— Тяжко. Но радостно стало, когда в 1944 году немецкий фронт по цепочке обрушился в Белоруссии, на Украине и в Молдавии.
— Вот это да! Обрушился! Это как? — воскликнула я и тут же задумалась: «Как это фронт — взял и обрушился? Как крыша?» Ну что с меня было взять? Мне было только восемь лет.
— Как-то так. Обрушился. Не без нашей помощи. Нас. Артеллиристов. Но, после этого Гитлер принял решение об использовании тактики «фестунгов».
— Что-что?
— Фестунгов. Тактики крепостей. Он объявил крепостями целый ряд городов на востоке Германии. Один из них и был тот самый Бреслау.
«Бреслау. Крупный промышленный центр в Силезии — пограничном регионе между Польшей и Германией. Перекрёсток железных и шоссейных дорог. Он однозначно попадал в этот список. Численность населения Бреслау была больше миллиона человек. В городе накапливались запасы продовольствия. Возводились укрепления. До последних месяцев войны и он, и Дрезден, совсем не были разрушены. Город был за пределами досягаемости бомбардировщиков. И поэтому получил в обиходе прозвище — Бомбоубежище Рейха».
— А красивым был город-крепость?
— Красивый, — задумчиво произнёс дядя Паша.
«Говорить о Бреслау, как о классической крепости, нельзя. Его провозглашение таковой в 1944 году я бы назвал символическим жестом. Нужно было показать лишь исключительную значимость этого города. Но не всё было сделано для этого».
— Я ещё ни разу не была в очень красивом городе.
— У тебя всё впереди, Ладушка. Бреслау до той поры был оазисом мира. Здесь не было воздушных налётов, не ощущалось нехватки продовольствия. Люди гуляли. Веселились. Словно войны рядом и не было. Горожане нередко засиживались в пивной за кружкой пива. А вот на западе рейха население проводило эти же часы в бомбоубежищах. Рейхстаг был переоборудован в бомбоубежище. Там были и госпиталь, и родильное отделение.
— Везде война. А в Бреслау значит было тихо?
«Бреслау подвергался бомбардировке в октябре и декабре сорок четвёртого. Последняя воздушная тревога пришлась как раз на их Рождество. Тогда святящиеся всеми огнями рождественские ёлки стояли прямо на улицах под открытым небом. Для наших лётчиков это было прекрасной целью. Поразительно, но даже после этого в Бреслау никто не думал соблюдать светомаскировку. Вот, начиная с Рождества их военные находилось в постоянной боевой готовности и тревоге. В этом они не признавались. Однако с замиранием сердца ожидали подхода наших танковых войск. Бреслау предстояло штурмовать шестой армии Глуздовского, в составе шести стрелковых дивизий, средней численностью пять тысяч человек. Рано утром двенадцатого января 563 истребительно-противотанковый артиллерийский полк, после тяжёлой артподготовки перешёл в наступление с плацдарма Барановице. Немецкая оборона была уничтожена ураганным огнём.Крепостной гарнизон Бреслау спешно привели снова в состояние боеготовности. Семнадцатого января под ружьё были поставлены все городские резервисты. Почти все мужчины Нижней Силезии в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет были призваны в ряды фольксштурма. Создание народного ополчения было очень ответственным заданием, требующим специальной проработки. Но к нему отнеслись без должной серьезности. Подавляющее большинство фольксштурмистов получили трофейные винтовки самого различного производства, начиная от советского, заканчивая французским. К каждой из винтовок прилагалось не более десяти патронов».
— До поры до времени было тихо. А потом постарался мой 563 истребительно-противотанковый артиллерийский полк! Ох, как постарался! На защиту подняли фольксштурмистов!
— Подожди, Дядя Паша, у меня есть вопрос. Что такое — фольксштурмисты? Или, кто такие?
— А ты не поняла, кто такие фольксштурмисты? Плохо слушаешь, Ладушка. Потому что девчонка!
— Ну, дядя Паша! Ты опять за своё!
— Ладно-ладно. Я же любя! Фольксштурмисты — это народное ополчение. Местное население.
«Гитлер до последнего не хотел признать свое поражение и надеялся на победу. В сорок четвёртом году ему пришла в голову очередная безумная идея об использовании для обороны Германии всего немецкого народа. Спасти Третий Рейх должно было народное ополчение — фольксштурм. В фольксштурм должно было вступить всё мужское население Германии в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет. Несмотря на критическое положение, Гитлер по-прежнему заботился о чистоте расы. Тотальная мобилизация в фольксштурм не касалась евреев, цыган, представителей других национальных меньшинств, проживающих на территории Третьего Рейха».
— И что? Сработала их охрана и оборона?
— Не выдержала их крепость нашего натиска. А при эвакуации погибло много мирного населения. А двадцать первое января вошло в историю города как «Чёрное воскресенье».
«Вечером восемнадцатого января жители Бреслау услышали сирену. Приказ об эвакуации был отдан девятнадцатого января, то есть восемь дней спустя после начала советского наступления. Сначала постоянно из громкоговорителя звучал голос: «Женщины и дети, немедленно покиньте город. Следуйте в направлении Опперау — Кант. Там для вас уже готов транспорт. Женщины и дети, покиньте город». «Внимание! Внимание! Женщины с детьми должны направляться пешком по одной из улиц района Опперау в направлении Канта! Местом итогового сбора являются южные пригороды». Двадцатого января по шоссе Кант потянулись первые колонны беженцев. Многих ожидала трагедия — к утру многие малыши умерли от холода. Хоронить их приходилось рядом с дорогой. А ещё мосты через Одер были заминированы. Некоторые смогли вернуться. Некоторые изначально не сдвинулись с места. Остались в городе. Никуда не пошли. Они не хотели рисковать и спасаться бегством по морозу и без продуктов. Многие успокаивали себя мыслью о том, что здесь находился их дом, их кровати, запасы еды и угля. Многие не без показного героизма говорили о том, что лучше погибнуть в родном городе, чем умереть на обочине дороги от холода и голода. Семнадцатого января город жил своей жизнью и ничто не говорило о том, что двадцатого января всё в корне поменяется. Многие люди сходили с ума, хотя в городе ещё не начались боевые действия. Бреслау был увешан плакатами: «Кто боится честной смерти — умрёт с позором!»
— «Чёрное воскресенье». Похоже на страшную сказку про чёрного человечка.
— Что за сказка?
— А ты не знаешь? В чёрном-чёрном лесу чёрной-чёрной ночью, когда не видно ничего, вылезал из чёрной-чёрной пещеры чёрный человечек…
— Ясно. Нет. Не слышал. Но это была быль. И ещё чернее твоей сказки. Все они боролись за каждый дом. За каждый метр. Все вступили в народное ополчение.
— Я думала, что только наши так могут защищаться.
— Страшно вспоминать. Как сейчас помню. Зима. Шёл сильный снег. По улицам гулял ветер, надувая у стен домов высокие сугробы. Снега в тот год было столько, что даже гусеничный трактор, который тащил зенитку, не мог пройти. Сил пилить доски или копать снег не было — подкладывали под гусеницы трактора и под колеса пушки замерзшие трупы немецких солдат. Над городом — толстый слой почти чёрных облаков. И даже к полудню не становилось светлее. Это зимой. А весной… Я не помню цветения яблонь, сирени… Так и не увидел больше… Помню, не было возможности вовремя хоронить мертвецов, и воздух был насыщен зловонием разлагающейся плоти.
— Как страшно! И всё-таки, совершенно не могу себе представить, как люди выдерживали такие испытания!
— Не знаю. Хоть и сама природа позволила немцам создать из Бреслау неприступную крепость: вся юго-восточная, восточная и северная стороны города имеют естественные танконедоступные преграды.
— Это как?
— Давай, посмотри сама карту. Ты зрячая. Читать научилась. Ищи: реку Вейде, каналы реки Одер, реку Оле с широкими поймами. Видишь? А северная сторона вообще представляет собой заболоченную местность или вязкий грунт, и это не давало нашим танкам массированно атаковать пригороды Бреслау с этого направления.
— Это был очень важный город?
— Да. Очень важный. На войне, важен не только каждый город, а каждая улица, каждый дом, каждая ступенька.
«Прежде чем Бреслау был полностью окружен, с двадцать пятого января вновь звучал призыв к населению покинуть город. Везде были расклеены афиши, которые призывали: «Женщины любого возраста, а также мужчины старше шестидесяти лет или младше шестнадцати лет должны оставить город. Чтобы сохранить возможность транспортировки больных и престарелых, все способные передвигаться самостоятельно должны покинуть Бреслау пешком». «Господин Бетанин со всеми врачами и сестрами остаётся в Бреслау!». Остаться должны были даже те девушки, которые ещё только готовились стать сёстрами милосердия.
С началом февраля нашим войскам удавалось едва ли не ежедневно захватывать новые плацдармы. Через крупные бреши в линии немецкого фронта наши формирования устремились к Одеру. Начался штурм Бреслау. В ночь на тринадцатое февраля кольцо вокруг Бреслау замкнулось».
— Трудно вам было.
— Смертельно трудно. Но, русские в бою не робеют. Мы грызли — квартал за кварталом, как беззубый орехи.
«Командующий первым Украинским фронтом Иван Степанович Конев. (Он входил в тройку самых успешных и популярных в народе советских военачальников. «Берлин будем брать мы, и возьмём его раньше союзников!» — заявил он), со спокойной совестью перебросил основные силы на другие участки, оставив около города только одну шестую общевойсковую армию. В ходе первых развернувшихся уличных боев стало ясно, что с ходу Бреслау не взять, что необходимо срочно менять саму тактику штурма. Надо подтянуть к участию в боях более мощные самоходные артиллерийские установки — САУ. Понадобились специальные саперные части и огнеметные подразделения. Чтобы преодолеть расстояние примерно в два километра от Южного парка до Гинденбургплац, нам потребовалось одиннадцать дней! Немцев постепенно выдавливали из каждого дома, из каждого квартала. С обеих сторон работали снайперы. Сопротивление было ожесточенное. Бреслау защищали от мала до велика. В городе вооружены все! Все от пятнадцати до шестидесяти лет! Это были отряды мужского народного ополчения. А что делали дети! Уму непостижимо! Они шли на наши танки с ручными гранатами и фаустпатронами! Они использовали бутылки с зажигательной смесью и другие импровизированные средства! Сопротивлялись — насмерть! Даже девушки. Одиннадцатого марта была взята только одна четвёртая часть города, хоть весь город разрушен вдребезги!»
— Дела были хреновые!
— Ладушка! Ты же девочка! Откуда таких слов набралась?
— Ну, а как же ещё можно сказать, дядя Паша?
— Как-как? Потери были большие. Одиннадцатого марта была взята только одна четвёртая часть города, хоть весь город разрушен вдребезги. Я только здесь познал, что такое война в больших городах.
— Дядя Паша! Бедненький! Как страшны уличные бои!
— Они действительно, страшны. Тридцать первого марта мы предприняли попытку штурма с севера с поддержкой тяжелых танков ИС. Объясняю: танков «Иосифа Сталина». ИС. Попытка не удалась, танки забрали и перебросили для штурма Берлина.
— Вот это засада! А вы планировали взять город быстро?
— Что греха таить, планировали. Взятие города с многочисленными мостами могло ускорить дорогу на Берлин.
— Ну да. Конев же заявил, что «Берлин будем брать мы, и возьмём его раньше союзников!»
— Подожди, а союзники это кто?
— Союзники, это единомышленники, партнёры, имеющие сходные интересы.
— А-а…
«На протяжении всей войны не было ничего подобного фанатичным и драматичным сражениям, которые проходили в Бреслау. Эти бои по своей ожесточенности и пренебрежению к смерти превзошли все предыдущие».
— И фашисты, и мы сражались изобретательно. Немцы превратили город в сплошное минное поле. Умело маскировали мины под обломки кирпичей. С помощью удочек гитлеровцы умудрялись выставлять новые минные поля под самым носом у наших солдат.
— Во гады! А вы что в ответ?
— Что только и мы не придумывали! Смекалка на войне помогает вдвойне. Использовали самодельные бутылкометы. Метали бутылки с зажигательной смесью.
— Молодцы!
— Другой самоделкой была монтировка такого бутылкомета на стволы противотанковых ружей, стреляли при этом патроном с вынутой пулей.
— Хорошо придумали!
— А ещё использовали трофейные фаустпатроны. Мы из них выкручивали взрыватель и монтировали бутылку с зажигательной смесью. При выстреле с максимального угла возвышения снаряд летел уже не тридцать метров, а сто, а то и все двести!
— Вот это да!
— А ещё придумали новый вид штурма — подземный.
— Это как?
— Бойцы взрывали стены подвалов и таким образом двигались в подвал следующего дома.
— О как!
— Ещё применяли фугасные огнемёты и реактивные снаряд. «Андрюши».
— Так их!
— А потом наши танки и самоходки выполняли роль тарана. Проделывали проходы в ограждениях и баррикадах. Огнём своих пушек наша бронетехника разрушала прочные кирпичные стены домов и заборов. Пехотинцы и артиллеристы легко просачивались. Атаковали! И вели ближний бой с фашистами.
— Молодцы!
— Ещё бы! Русский солдат и черта замучит! Наши танкисты изобрели оригинальный способ растаскивания завалов и баррикад с помощью речных якорей.
— Речных якорей?
— Ну да. Танк и САУ…
— Подожди, дядя Паша, расскажи поподробнее о САУ? Как они выгладят?
— Это самоходные артиллерийские установки. Самоходки. Я уже о них упоминал. Это просто пушки, установленные на гусеничное шасси и прикрытые лёгкой противопульной или противоосколочной бронёй.
— Это вроде, как танки?
— Не совсем так. Вернее, совсем не так. Самоходки очень часто воевали совместно с танками, а порой шли в бой вместо танков. Это хорошая огневая поддержка!
— Хорошая помощь в бою?
— Хорошая. Самоходные артиллерийские установки шли за танками или в рядах пехоты. Поддерживали наступление танкистов и пехотинцев своим огнём. Или, наоборот, сидя в засаде, били прямой наводкой по наступающим танкам противника.
— Я прямо их представляю…
— Обычно на самоходке стояла более мощная пушка.
«На самоходке стояла более мощная пушка, чем на танке аналогичного веса. Бронирование для неё — не самое главное. Ведь самоходка не должна лезть напролом на передовые позиции противника. Её задача — стирать с лица земли выявленные цели, уничтожая их с дальних дистанций, оставаясь при этом недосягаемой для вражеских танковых и противотанковых пушек. На одних самоходных установках орудие стояло открыто, на других располагалось в полностью бронированных казематах (рубках). Многие самоходки имели поворотные башни и внешне ничем не отличались от обычных танков.
— Теперь ясно.
— И чего ты не мальчишка? Слушай дальше. Танк и самоходки, имея в комплекте реквизированный трос с якорем, под прикрытием другой боевой машины или арторудия приближались к завалу. Саперы цепляли якорь за бревна или брусья завала, танк давал задний ход и растаскивал баррикаду. Якорь же возвращался на место, на борт боевой машины. Использовались даже гаубицы, которые ставили на прямую наводку.
— Вот это да!
— В Бреслау находилось множество зенитных орудий, которые мы превратили в противотанковые.
— Берегли технику?
— Ещё бы! Никто не собирался подставлять бронетехнику под удар. Танки и тяжёлые самоходки двигались вдоль стен под прикрытием автоматчиков и работали по заявкам пехоты. Штурмовики несли с собой огромное количество трофейных фаустпатронов, бутылок с горючей смесью и взрывчатки. Уличный бой не знал компромиссов и пощады.
— И всё это заслуги артиллеристов?
— Нет. Мы все воевали слаженно. Так, один из опорных пунктов вермахта уничтожили сапёры. При помощи тротила они в стенах пробили небольшие отверстия, после чего внутрь начали забрасывать дымовые шашки и бутылки с горючей смесью. Из шестидесяти человек гарнизона сдаться в плен успело только шестнадцать.
— Это же что, в городе были сплошные пожары?
— А что сделаешь. На немецкой стороне баррикады старались тушить пожары и даже пытались использовать своего рода «коктейли анти-Молотова» — ёмкости с химикатами для тушения пламени. Однако наступающие советские части всегда сопровождала стена огня.
— Стена огня! Это страшно представить! Как вы выжили в этой бойне?
«В среднем в сутки мы тратили от пятисот до тысячи бутылок с горючей смесью. Плюс огнемёты и массовое использование дымов. Завесы использовали и для прикрытия своих действий, и для ослепления неприятельских огневых точек. Масштаб их применения в Бреслау просто зашкаливал — до двух тысяч дымовых боеприпасов в сутки. Дымы были одним из способов выкатить пушки на прямую наводку, не опасаясь прицельного огня. Некоторые расчёты орудий к концу штурма имели на счету по десятку разбитых с прямой наводки огневых точек и по несколько десятков убитых, раненых и пленённых немцев. После уничтожения основных узлов сопротивления начиналась зачистка. Затем танки и самоходки получали возможность перенести вперёд позицию — и всё начиналось сызнова в новом квартале».
— Выжили! Ещё и радовались оружейной экзотике — трофейному «чудо-оружию».
«Во время боёв в Силезии мы захватили несколько десятков радиоуправляемых инженерно-подрывных танкеток. В Бреслау их использовали для атак немецких укреплений. Такая танкетка была действительно своеобразным видом оружия. Наиболее успешно их применяли, если действовали внезапно, на дороге не было никаких препятствий, а танкетки запускали массово. В этом случае удавалось причинить немцам тяжёлый ущерб. Однако, если те ожидали атаки, то едущие со скоростью бегущего человека «шахидмобили» легко расстреливались».
— А если сталкивались близко с фашистами?
— Тогда были рукопашные бои. К винтовкам были примкнуты штыки! И наш боевой клич гремел над всеми немецкими линиями!
— И так было сутки напролёт? Стрельба. Взрывы. Бои…
— Нет. Бывали мирные передышки. Но недолгие. И снова в шесть часов утра наша артиллерия открывала ураганный огонь. Русские орудия стреляли порой по шесть часов подряд без перебоев. Тем не менее, был уже конец марта. А мы были только на улице Гогенцоллерна. То есть — успеха почти не было.
— Почему? Вам сил не хватало?
— Было мало пехоты. Было слабое взаимодействие с авиацией. Подвалы не берёт никакая артиллерия. Да и использовать её в уличных боях нет возможности. Немцы сильны фаустпатронами и подвалами. И стояли они насмерть.
— Живучие! Как тараканы!
— Живучие, Ладушка.
— Почему ты произнёс это так горько?
«Восемнадцатого апреля начался штурм города-крепости. На город полетели бомбы. Это был настоящий спецназ сорок пятого года: солдаты были экипированы металлическими защитными панцирями, которые являлись прообразом бронежилетов. Однако на этом эпопея Бреслау только началась».
— Да понимаешь ли, Ладушка. Много нас гибло.
«Подкрепление было. Но оно равнялось численности наших погибших. Поскольку мы неверно оценили численность оборонявшихся. Их вообще насчитали до пятнадцати тысяч. Соответственно и выделили шесть дивизий. А получилось, что шестьдесят тысяч немцев атаковали тридцать тысяч красноармейцев. Что и предопределило длительность штурма».
— Трудно пришлось вам.
— Трудно, Ладушка. Осада Бреслау советскими войсками — не самый известный эпизод Великой Отечественной. Однако старинный польско-немецкий город стал образцовой крепостью Третьего рейха.
— Образцовой крепостью Третьего рейха? Это что?
— Термин «рейх» означает— господин.
— Образцовой крепостью Третьего господина? Это как?
— Это имеются ввиду земли, находящиеся в подчинении у власти страны.
— У Германии?
— У неё.
— И были Первый и Второй рейх.
— Были.
«Первым рейхом считается основанная в десятом веке Священная Римская империя. Второй рейх образован в 1871 году после провозглашения в Версале Германской империи. Оказался куда более сильным, чем первый. Обеспечил существенный экономический и политический подъём страны».
— Они имели отличия?
— Имели. Ещё какие!
«Символом Третьего рейха стала свастика, изображенная на красном фоне флага и гербе с черным одноглавым орлом. Нацисты приветствовали друг друга поднятием правой руки под углом сорок пять градусов, строго по направлению от сердца к солнцу. Самый кровавый и бесчеловечный Третий рейх просуществовал только двенадцать лет. Фашистская идеология рухнула. Хочется верить, что больше никогда не возродится».
— А как понять «Образцовая крепость». Это как? Меня вот за образцовое поведение и учёбу повесили на доску почёта в школе. А город куда повесили?
— Повесили твою фотографию, Ладушка. А город... Город образцово защищался. Когда наша шестая армия начала штурм, никто и подумать не мог, что ей предстоит застрять возле города более чем на два месяца. Короче, на восемьдесят дней!
— Это долго. Январь. Февраль. Март. И апрель захватили? И всё возле города! Сколько же там было сил у фашистов?
— Оборону Бреслау держали около пятьдесят тысяч солдат вермахта и более сорока тысяч фольксштурмистов. Они были хорошо вооружены. У них были новинки того времени — фаустпатроны. Эффективная штука в борьбе с бронетехникой противника в густой городской застройке.
— А это что такое — фаустпатрон?
— Фаустпатрон — один из самых первых противотанковых гранатомётов одноразового использования. Поскольку фаустпатрон имел дальность стрельбы, которая не превышала пятьдесят метров, чаще всего его использовали для обстрела танков из засад или на тесных городских улицах. Весил один такой гранатомёт в снаряжённом состоянии около трёх килограммов, поэтому даже подросток мог взять с собой несколько штук.
— И что, вы никак не могли с ними справиться?
— Трудно было. Но справились. Немец боек, да русский стоек. Мы придумали простое, но очень эффективное средство — поверх брони навешивали листы железа или жести. Граната из фаустпатрона легко пробивала это препятствие, но теряла при этом реактивную силу и просто натыкалась на броню или рикошетила от неё, не причиняя танку ущерба.
— У вас было поменьше потерь за счёт этого?
— Всё равно было много. Армия Глуздовского в ходе боев несла большие потери. Каждая дивизия потеряла около тысячи человек.
— Это много… Но всё-таки вы крепость взяли?
— Взяли. Наши клещи немецких хлеще. Первого апреля года советские войска захватили последний аэродром в районе Бреслау.
— Ура! — радость прихлынула к моему детскому сердечку.
— Подожди…
— Опять?
— Рано радоваться. В ответ гауляйтер приказал собрать население на строительство нового аэродрома прямо в центре Бреслау. Двадцатого апреля Карл Ханке, один из руководителей обороны Бреслау — по радио поздравлял Гитлера с днём рождения от имени «неприступной крепости Бреслау».
— А кто такой гауляйтер?
— Leiter по-немецки означает руководитель. Gau означает регион в стране, область, край. В итоге, гауляйтер это наци́стский руководи́тель о́бласти в фаши́стской Герма́нии и на оккупи́рованных во вре́мя второ́й мирово́й войны́ террито́риях. Например Карл Август Ханке гауляйтер Нижней Силезии, один из руководителей обороны Бреслау зимой и весной сорок пятого года.
— Разжевал… Всё поняла!
— Неужели, поняла? Наверное, рано я тебе начал рассказывать о войне.
Дядюшка умолк. Потом заговорил снова.
— Первого мая громкоговорители на советских позициях сообщили жителям Бреслау о самоубийстве Гитлера. Второго мая — о капитуляции берлинского гарнизона. Кто-то не верил и продолжал верить в деблокаду. Однако большинству стало ясно, что надеяться больше не на что.
— А что такое деблокада?
— Деблокада, это освобождение от блокады. Проще, снятие блокады.
— Ясно. Рассказывай дальше.
— Четвёртого мая католические и протестанские священники Бреслау осмелились на дерзость и отправились к Ханке с просьбой сдать город.
— Ого! Смело!
— Они объясняли: Берлин пал, фюрера нет, и ничего, кроме гибели, дальнейшая оборона Бреслау не принесёт. Гауляйтер никого отправлять в гестапо за это не стал, но выступил с речью, в которой заявил, что город не покинет и будет драться до конца. А на следующий день Ханке … исчез. Что с ним стало, неизвестно. Вроде бы взят в плен чешскими партизанами и убит при попытке к бегству летом этого же года.
— Ура!
— Вот теперь «Ура!» Шестого мая года гарнизон крепости Бреслау капитулировал. Последняя крепость Гитлера пала! С этого времени во всех частях начался праздник. Пели песни, плясали под частушки:
Немец шёл в Россию прямо,
Из России — косяком.
Шёл в Россию он обутый,
Из России — босиком.
Скоро Гитлеру могила,
Скоро Гитлеру капут!
Куда руки, куда ноги
Наши пули разнесут!
От Москвы и до Берлина
Дороженька узкая. Сколько,
Гитлер, не храбрись,
А победа — Русская
Увы. В боях за город погибло более восьми тысяч военнослужащих Красной Армии, из которых более восьмисот — офицеры.
— А ты, дядя Паша, немцев много побил?
— Врагов, Ладушка, не считают. Их бьют! Запомни!
— Я это запомню! Врагов не считают. Их бьют!
— Я это запомню! Врагов не считают. Их бьют! И всё?
«Вермахт потерял убитыми от семи тысяч до девяти тысяч человек. Сорок пять тысяч немецких военных отправились в лагерь для немецких военнопленных в Хундсфельде. Подсчитать потери фольксштурма ещё сложнее, так как немецких ополченцев практически невозможно отделить от гражданских лиц. Капитуляция позволила избежать ненужных жертв, ведь к этому моменту немецкие войска продолжали контролировать большую часть города».
— Нет. Оборона Бреслау не прекратилась даже после взятия советскими войсками Берлина.
— Но всё-таки — официально это же была ваша победа над крепостью! Дядя Паша, ты радовался?!
— Конечно. Русский немцу задал перцу! Но, прямо, как на грех, шестого меня зацепило…
— Как это?
— Пуля дура, виноватого нашла. Я словно чувствовал сердцем что-то недоброе, что едва ли этот день пройдет благополучно для меня и моих однополчан. Я смотрел на них, словно в последний раз. Война обостряет чувства. А было в это утро всё как обычно: прилетела эскадрилья бомбардировщиков. Штурмовая авиация. Воздух наполнился грохотом разрывов. Облако пыли закрыло небо. Тут же раздался пронзительный вой. Артиллерия открыла огонь. Ураганный огонь. Весь город превратился в пылающий костёр. Горящий ад. Это невозможно описать. Давление, созданное взорвавшимися снарядами, давило на барабанные перепонки, как никогда. Я потерял сознание. Очнулся, понял, что в госпитале. Как туда попал — не помню. Слышу, женский голос говорит: «Этого в морг!». А я слушаю и отвечаю: «Девушка, я ведь ещё живой!». Вдруг что-то упало. «Наверное, медсестричка», подумал я. «Кажется, пришёл в себя. Значит, жить будет», — констатировал мужской голос.— В агонии я кинулся вставать, куда-то бежать… Кого-то спасать. Помню, что меня остановили и сказали: «Христос воскресе!» И следом добавили: «Убиты шесть твоих сотоварищей, среди них командир, санинструктор и.... Ты мог быть среди них». Вот так закончилась кровавая пасхальная суббота. Русский солдат не знает преград!
— Ты тогда ослеп?
— Нет. Выкарабкался. И довольно быстро пришёл в себя. Но это был самый страшный штурм, который мне довелось пережить. В госпитале нас накормили тушёнкой. Деликатес! Американцы по ленд-лизу отправляли. Как потом оказалось, сами они это не ели.
— А что такое Ленд-лиз?
— Ленд-лиз. «lend» — давать взаймы и «lease» — сдавать в аренду. Ленд-лиз — программа «кредитования» союзников США в годы Второй Мировой войны. Поставки включали в себя военную технику, продукты питания, оборудование и сырье.
— За так?
— Кредит за так не дают. Программа Ленд-лиза не предполагала никакой благотворительности. Чтоб они бесплатно кому-то хоть горсть семечек пожаловали – скорее солнце прикуривателем работать станет. Всё предоставляли взаймы, с возвратом неиспользованного. Цены выставлялись безбожные! Наживались на попавших в беду людях. Вот такие «друзья»: дело общее, а «табачок» врозь. «Мы защищали нашего раввина, он бойко нам патроны продавал».
— А что, и так можно?
— Можно, Ладушка, можно. Кому война, кому мать родна. Короче, девятого мая я был со всеми в Бресте! Восьмого ложились — война. А девятого сказали: «Мир! Мир! Мир!» Пришло известие о том, что закончилась война. Состояние наше, когда объявили о капитуляции Германии, на словах нельзя передать. Что было — это не рассказать! Пилотки взлетали в небо. И хохот, и слёзы, и беспорядочная стрельба вверх. Необъяснимо, что было!
Ведь представь себе, каждую минуту на войне твоей жизни грозила опасность, а тут всё закончилось. И верится, и не верится. Сначала все будто оглохли от тишины. На утомленных лицах была радость, и всё, даже воздух, наполнилось одним единственным словом — ПОБЕДА! И наше Знамя Победы над Рейхстагом! Вот так, моя девочка. Честно говоря, мы долго приходили в себя, это не так-то просто, перестроиться с военных реалий на мирные рельсы. Несколько дней солдаты и офицеры обнимались... Победа же!
— Дядя Паша. А Знамя так и назвалось — Знамя Победы? Оно было особенное?
— Особенное! Одна из главных святынь нашей Родины — штурмовой красный флаг. Идея заготовить красные флаги для водружения над Рейхстагом прозвучала девятого апреля 1945 года. Был выбран художник… Я не знаю его. Подрастёшь, сама прочитаешь о нём. Мало кто знает, что таких знамён было девять — по количеству стрелковых дивизий, входящих в состав армии. Знамя представляло собой красное полотнище размером сто восемьдесят восемь на восемьдесят два сантиметра. На оборотной стороне полотнища, на его нижней кромке недалеко от древка, были нанесены номера с единицы до девяти. Одному из них и предстояло стать символом Победы.
— Девять знамён? Что бы было соревнование среди дивизий?
— Можно и так сказать. Ещё рассказывали в Москве было изготовлено знамя из бархата, обрамленное ярким орнаментом. В центре полотнища — большой герб СССР, над ним изображение ордена «Победа», внизу надпись: «Наше дело правое — мы победили!» Но не этому красивому полотнищу суждено было стать Знаменем Победы: водрузить его в боевой обстановке над рейхстагом было невозможно.
— А почему Знамя надо было водрузить именно над Рейхстагом?
— Рейхстаг, это ведь историческое здание германского парламента. Как наш Кремль. Думаю, понятно тебе теперь?
— Теперь да. А знамя водрузили прямо девятого мая?
— Нет. Раньше. В Берлине шли упорные бои буквально за каждое здание с двадцать восьмого апреля. Уже тогда нашими солдатами было установлено около сорока советских штандартов. Они устанавливали на обгоревших колоннах, лестницах, балконах и знамена частей, и самодельные флаги. Тридцатого апреля с рассветом начался общий штурм Рейхстага. Это старинное здание состояло из множества башенок. Вот тогда и водрузили на самую высокую. Но я не видел. Я был ещё в Бреслау.
— Дядя Паша, а кто водрузил Знамя Победы над Рейхстагом?
— Разные фамилии я слышал? А какая разница, Ладушка. Главное — Победа!
— А медаль свою ты видел?
— Орден Отечественной войны II степени? Да, Ладушка, тогда ещё видел. Я видел все свои медали и ордена. У меня их много. А вот теперь я узнаю их только на ощупь.
— Почему ты ослеп? Война же закончилась?
— Да, вроде закончилась, но бои и вражеские диверсии продолжались. Надо было недобитков подчищать. Кому, как не нам! Мужик врага ждёт, казак врага ищет. Это было в июне. Нашли. Наших тогда сорок ребят приняли смерть. Некоторые инвалидами остались. А я… Возили меня из госпиталя в госпиталь, лечили, оперировали. Врачи сделали все возможное, но… всё равно безвозвратно ослеп. Домой вернулся в сентябре сорок шестого.
— А за что ты получил орден?
— За Победу! За смелость и мужество. За боевые заслуги.
— Заслуги? Как сухо ты говоришь об этом.
— Но кроваво. Медалей много у меня. И Ордена два. Видишь? Вот этот я получил за участие в уличных боях в Бреслау. Герои рождаются в бою. В упор, прямой наводкой, я расстреливал огневые точки противника. Расчищал путь для нашей пехоты. Только за один месяц уничтожил двенадцать пулемётов, зенитную пушку, шесть фаустпатронщиков. Три дома разрушил, две баррикады. Да разве всё припомнишь? Да разве всё записано? Не за всё давали награды. Это война.
— Дядя Паша, да ты Герой!
— Герой. Но как я хотел выжить! Особенно там, в Германии! Вернуться домой. На чужой стороне родина милей вдвойне. Мечтал своим детям и внукам рассказать, как мы шли к Победе! Как отбивали метр за метром. Как брали город Бреслау! Как дрались с фольксштурмом! Пока не взорвёшь подвал, квартиру, подъезд или целый дом, эти фольксштурмы дерутся насмерть!
— Образцовая крепость!
— По иронии судьбы стать городом немецкой воинской славы Бреслау не было суждено. Он оказался в той части Германии, которая, по решению союзников, была передана в состав Польши. Бреслау стал польским Вроцлавом, и его жители сегодня мало интересуются подвигами последних защитников Третьего рейха.
Дядюшка оборвал рассказ. В глазах засверкал огонь — огонь любви к Родине, который давал ему надежду на Победу. Героем войны он вернулся в свою родную деревню Лотаревку и стал привыкать к мирной жизни. А некоторым уже не к кому и не к чему было возвращаться, и, слушая торжественную речь, после слов: «Товарищи, война окончена, мы победили», они начинали плакать. После Эльбы из Берлина многие возвращались домой пешком. Шли 2340 км. обратного пути.
Великая Отечественная война была действительно великой, охватывающей огромные территории по площади и миллионы людей. Происходила она большей частью на территории нашей Родины, нашего Отечества, поэтому ее и назвали Великой и Отечественной.
Два самых больших, самых искренних праздника, которые россияне отмечают весной, — Пасха и День Победы. В сорок пятом они почти совпали: Христово воскресение по православному календарю пришлось тогда на шестое мая.
Давно нет папы. Давно нет дяди Паши, который любил повторять: «Если хочешь мира, будь готов к войне». Я ему верила, а в войну не верила. Не верила, что она может случиться на моём веку. Что её вообще можно легко искоренить. Я считала, что все должны принять общечеловеческую любовь. И всё. Но…
Но сейчас на планете начались колоссальные геополитические изменения, передел зон влияния на целых континентах. Решается, победит ли на планете фашизм Шваба или нет. Возьмут ли глобалисты под контроль последние две суверенные страны-крепости (Россию и Китай) или нет. Запустят ли геноцид планетарного масштаба. Придут ли в наши дома голод и болезни, ЛГБТ, отберут ли у наших внуков детей — вот что сейчас на кону. И готовиться надо к «худшему». Чем лучше подготовишься, тем меньше шансов, что это худшее случится.
______________________________________________
Источники:
https://fishki.net/anti/2590806-osada-breslau-kak-brali-poslednjuju-kreposty-gitlerovcev.html
https://topwar.ru/18400-breslau-kak-germanskiy-brest-1945-goda.html
https://www.gazeta.ru/science/2020/04/30_a_13068565.shtml?updated
https://dzen.ru/a/Ycwh9-fc22oOqRvo
https://dzen.ru/a/X3tHp0iikAxDu017
https://life.ru/p/1112875
https://oper-1974.livejournal.com/977438.html
https://www.yaplakal.com/forum2/topic1773043.html
https://pamyat-naroda.ru/warunit/id1144/
https://pravoslavie.ru/79118.html
https://proza.ru/2018/11/14/1361
https://aif.ru/society/history/80_dney_breslau_kak_pala_poslednyaya_krepost_gitlera
https://oper-1974.livejournal.com/977438.html
