Блюз / Продолжение «Свирель для…»

 ­    Живу — пока нужна.
     Пока во мне надежда тлеет.
     Пока могу быть тенью на коленях.
     Пока могу стихов листы, как крылья клеить,
     Хоть на обрубках памяти живой...
​
     Из года в год, как только не испытывала судьба на прочность силу чувств Мурлыки и Радуги. Ведь ты знаешь, мой дорогой читатель, без милосердия, без жертвенности — нет любви, нет жизни, невозможно быть человеком. И чем больше я думаю об этом, тем больше укрепляюсь в этой мысли.
     Эту историю я видела собственными глазами. В наше время у Ангелов очень много современных технических ресурсов. Белокрылый Печальный Ангел мне её прокрутил, как видеофильм с комментариями:

     Только что зажглась вечерняя звезда, затихли шумы дня. Тихо, вне времени, звучит блюз. Белокрылый сидит около своей подопечной — рядышком с ласковой Мурлыкой, лежащей в подушках и думающей о Радуге — любимом её мужчине–Музе, не муже, и записывает свои рассуждения. А может, это просто его ежедневный ангельский отчёт, отчёт обыкновенного Ангела–Хранителя о женщине, за которой ему назначено приглядывать?

     «У неё опять бессонница», — пишет он на белом крыле. «ПереЗЗагрузка продолжается»,— аккуратно тонким алмазным пёрышком выводил он, подводя очередной итог своим наблюдениям. Бешено по комнате, как самоубийца, носится с визгом шальная осенняя муха, пытаясь присесть на горящую лампочку ночника... Когда же она успокоится?
     Белокрылый задумался, сканируя мысли подопечной. Мурлыка тревожно вслушивается в незнакомый ей блюз «Hoax — swallow — my — praid», который прислал сегодня Радуга. Странные чувства вызвала у неё эта музыкальная композиция: ей казалось, что словно капли кровавых слёз медленно стекают со струн гитары–соло. Депрессивная, суицидальная тема. Под неё хорошо что-то помаленьку булькать и курить нечто этакое. Это как будто прощание с самим собой, добровольно–горькая разлука с тем, кто рядом, через сладкое его удушение, скорбно думала Мурлыка.

     Вопросы заскрипели под пером пишущего Ангела: «Почему она так это услышала? Что с ней опять сегодня? Почему она так реагирует? Предчувствие? Да, конечно — да, она точно знает: это их отдаление друг от друга», — ответил он сам себе.
     Время преподнесло Мурлыке очередную злую шутку. И теперь для неё потеряна последняя надежда на взаимность с Радугой. Будет только общение, общение и только. А блюз — так это прикольный, насмешливый ответ на подсознании от Радуги, который он сам ещё не осознал. Для неё же это, как четкий расклад на картах Таро. Мурлыка сжалась... — Нет–нет... Да это сущий бред, бред, бред!!!
     Ей очень захотелось поговорить с Радугой, спросить у него: а что чувствует он, слушая этот блюз, где — да–да! — нет ни одной лишней ноты... Блюз необыкновенный... Завораживающий... Надо поговорить, поговорить сию минуту... Нет–нет, нельзя. Вот если бы... Опять бред. Как бы прибить эту обозлённую муху... Который час? Слишком поздно... Плюс четыре часа... Наверное, слишком рано... Может, он спит... Может, он спешит на работу... Ничего не знаю о нём, как и он обо мне, — лихорадочные мысли не давали покоя.
     Откуда Радуге было бы знать, что Мурлыка просыпается в два часа ночи... или ей не спится часто по ночам, как и этой ночью, как бы она ни старалась... Важно то, что в это время она желает Радуге доброго утра, прибавив четыре часа, когда он в России, а если он в Англии, расчёты иные — не в этом суть. Суть в её предположении, что он встаёт рано, может быть, в шесть утра — так она то ли заприметила по его активности в соц.сетях, то ли придумала сама. Иногда Мурлыка берёт в это время телефон и делает вход в WhatsApp, чтобы Радуга при случае видел, что ей можно позвонить. Ей очень хочется научиться думать так сильно, так мощно, так пронзительно, чтобы он всегда слышал зов её души, на любом расстоянии передавать тепло души, нежность сердца, аромат чая... И всегда хочет слышать его... Вот бы ей... Вот бы ей в эти минуты... сейчас... услышать бы его... хоть на мгновение! Вот бы... Но не смела никогда она его потревожить, особенно в состоянии своего уныния. Она могла, обнимая мокрую подушку, звать его душой и мысленно, и в голос, и слёзно, и надрывно шёпотом, теряя силы, затихая одиноко в безмолвии. Бывало, что он слышал её. Это случалось, но крайне редко, и то, наверное, только потому, что она думала о нём постоянно. Это было элементарное совпадение, случайность. А думала она о нём не потому, что у неё было что ему сказать. Не так много в будничной повседневной провинциальной жизни интересных новостей и знаковых событий. Нет.
     Но всё, что она делает, она делает, словно находясь рядом и общаясь с двумя любимыми ей людьми: с Радугой и покинувшим её, ушедшим так рано в мир иной сыночком. Просто даже голос Радуги для неё был всегда неким бальзамом, бальзамом такой животворящей силы, что она забывала про боль души, про судьбоносные роковые потери... Просто в какой-то момент вся её нерастраченная любовь к сыну нашла дорогу к Радуге. И ей стало немного полегче на душе. Немного, в смысле чуточку, но не более, потому что Радуга не показывал, что ему это надо. А может быть, Мурлыка не умела любить, или умела, как могла, как научили в семье. Мы все родом из детства, из семьи... Но такова её суть, что нет сил жить без дарения любви, дарения, но лишь тому, на кого выпал выбор её души. Здесь же слились воедино все виды любви: и женская, и сестринская, и дружеская, и материнская...

     Но всё шло не так. Особенно сейчас. Мелькают воспоминания несбывшихся надежд. Тяжёлая потеря обесцветила её глаза: они выгорели от слёз. Но Мурлыка держалась, она научилась жить двойной жизнью. Может быть, это и есть две её судьбы, может, поэтому у неё две макушки на голове, и это нормально в случае с Мурлыкой. Любя свой дом, хрустально, музейно храня в нём память о былом, вернее, о любимом сыне, она горько — одиноко плакала по десять раз за сутки: успевала и за обедом, и за рукоделием, и проснувшись, и перед сном, и выходя из дома, и возвращаясь, поэтому часто, уходя из дома, не выключала свет, создавая видимость, что её дома ждут, вернее — ждёт... Она приловчилась, по мере необходимости, по мере появления неотложных дел, быстро приходить в себя, отряхивать слёзы, припудривать воспалённое лицо, облачаясь для людей в маску благополучия, делать улыбку, ярко одеваться и даже заливисто хохотать. Но дома она позволяла себе расслабиться по полной. Её даже утомляло долгое пребывание вне дома. Тогда слёзы начинали предательски блестеть и на улице. Сложно ей приходилось и дома, если заставал звонок телефона врасплох, восстановить свой осипший от воя голос. Хорошо, что это не все замечали: или думали, что связь такая плохая, или, продышавшись, кашлянув, пропев наспех арпеджио перед тем, как ответить, Мурлыка и здесь приловчилась не вводить друзей, родных и знакомых в ступор. Но иногда она попадалась, например, когда приходили гости без звонка. Да нет, никто её искренне давно не жалел, вернее, никогда искренне не жалел, потому как, не пережив такую чудовищную утрату, невозможно прочувствовать всю душевную боль. И это и есть счастье для них.

     Вообще-то, это хорошо, что Радуга зова Мурлыки никогда не слышал. Она испытывала некую непреодолимую неловкость перед ним за свои слёзы, даже за материнские — скорбные... А может быть, ей хотелось казаться перед ним правильной: не унывающей, сильной... Ведь он только такую, как ей казалось, мог её полюбить. И только с ней такой желать общаться, как и мама, которая не терпела её слёз. Мурлыка это усвоила с детства. Только отец любил её по-иному. Ну так и его давно не стало — лет сорок прошло с той трагедии. Да, она хотела быть позитивчиком. И Радуга её просил об этом, уговаривал быть весёлой, счастливой всегда, везде, в любых обстоятельствах, потому что сам склонен к депрессиям, и избегал соприкосновения с этим чувством в любых его проявлениях.
     Он уже и сам пожалел, что когда-то назвал её Печальным Ангелом. Она же — честно соглашалась не грустить и торжественно обещала ему. На сто процентов не выходило никогда. И тогда — она честно врала, чтобы он услышал то, что хотел слышать, тем более, что в эти моменты, в минуты общения с ним, действительно, ей было — почти хорошо. Почти — потому что хотелось иногда выплакаться, а не говорить опухшими губами, высоким голосом, нарочито делая его весёлым по телефону, что всё хорошо, в то время, когда внутренние слёзы уже обожгли и губы, и голосовые связки. Старалась она так везде и всегда, натягивая поплотнее на себя маску счастья и радости среди людей, среди родных, среди соседей, среди коллег... Ведь все ей твердили о грехе уныния. И теперь им Мурлыка виделась спокойной, беззаботной, порхающей... Она играла эту роль на «пять», но дома горе её вновь накрывало с головой. Спасаясь от слёзного удушья, она уходила в строчки, в рифмы, в строфы, неумело и просто прописывала происходящее в своей жизни, забывая про еду, про сон, веря и не веря в счастье, обещая себе начать жить, уговаривая себя жить настоящим.
     Иногда Мурлыка думала и верила в то, что, если бы близкие люди её приняли хоть раз настоящей, без переделок, без маски, такой, какая она есть, то всё было бы по-иному. Ведь это и есть суть настоящей любви: принятие любимого человека со всеми плюсами и минусами. И тогда такая любовь исцелила бы её. Она бы точно знала, что любима любая. И слабая, и ... Если бы приняли... Если бы выслушали без нравоучений, позволили вылиться потоку слёз, не пряча их. Тогда Мурлыке было бы легче. Всегда легче быть самой собой. Но не случилось так. Даже самые родные по крови люди не хотели видеть её горя, да и ещё наивно думая, что оно с годами становится меньше, и вовсе не заводили об этом разговор. А оно накапливается внутри огромным вулканом, который активен ежедневно, готовый к страшному взрыву.

     Выдержит ли это Мурлыка? Возможно ли ей ждать понимания от мира? Сейчас она понимала, что она смертельно устала. Она молчала в полном бессилии. Её держала на плаву только слепая, призрачная любовь к Радуге, хотя она и потеряла даже надежду на то, что может когда-либо услышать второй раз заветное ответное слово «люблю». Уж так теперь сложились обстоятельства, что первое признание, как она думала, потеряло силу, и осталось только периодическое дружеское общение между ними.
     Но верила, что пусть очень нескоро, стоя перед дверями вечности, он ей скажет о любви к ней, и они будут рядом, они будут вместе долгие последние годы их жизни. И Мурлыка продолжала жить, любя весь мир, а некоторых — в этом и в том мире — любить, пусть даже безответной, но бессмертной любовью. Без любви и веры жизнь человеческая пуста.
     Тишина, как могла, утешала Мурлыку. Подсыхали слёзы на её личике. Притихла и надоедливая муха, лишь иногда сонно взвизгивая где-то в углу.

     На сегодня Белокрылый закончил писать свой отчёт. В режиме повтора звучал и звучал блюз «Hoax — swallow — my — praid»... Утро. На часах пять, даже больше. Таинственно–тихо за окном рождается новый рассвет.
     «Вроде уснула, горемыка, и улыбается в забвении. Это хорошо, — думал Белокрылый, поглаживая растрёпанные волосы своей любимой нежной Мурлыки, положив рядом на тумбочке вкусную, сочную грушу. — Она так любит груши. Как проснётся, пусть полакомится».
     Белокрылый заглянул в телефон: Радуга был в сети в шесть утра. У него сегодня должна быть одна часовая репетиция, которая не состоится. Но он сегодня и не позвонит, и не напишет Мурлыке. Её душа это предчувствовала. Слишком длинное письмо она ему отправила? Он этого не любит? Глупое письмо? Или что?.. Да нет. Ей надо просто смириться и с произошедшим, и с разницей во времени, и с тем, что никогда Радуге не понять её, и даже в семьдесят лет. Он другой. Другой! Он её не слышит, и никогда не услышит. Они живут в разных мирах, в иных измерениях. И ничьей вины в этом нет. Разные программы в них заложены с рождения. Скорее бы она это поняла и сняла с Радуги чувство вины. Мурлыка умница, она это сделает, препятствий не будет: Радуга её никогда не очаровывал, не собирается очаровывать и не собирается любить больше, чем любит — как друга. Всё вышло, как вышло, и по-другому быть не могло... Он просто послан небесами для её спасения.

     Теперь будут только редкие дежурные звонки: «Привет... да... нет... аха... пока... угу... бегу...» Это жизнь — суета сует. Белокрылый хотел бы ошибаться в этом деликатном деле, ведь ангелы никогда не были людьми и не будут, и в вопросах любви они небольшие знатоки. Однако...

     Скоро проснётся чудесное утро. Уж стали видны очертания деревьев. В этот час на земле царило полное безмолвие с его нежной красотой.
Белокрылый слушал блюз «Hoax — swallow — my — praid»... и, смотря на счастливую сонную улыбку Мурлыки, подумал, что и звёзды и галактики соединяются и, наверное, чудеса бывают и на земле. Поживём — увидим.

2018 г.