Занавес / Продолжение «Свирель для…»

     Ну разве я жива?
     Я просто жизнь живу на сцене жизни.
     А это, думаете вы, точки?
     Нет.
     Это капли крови
     И на страницах жизни...
     И на письмах….

     — Мурлыка... Милая моя девочка, — начал писать Белокрылый, — С некоторых пор, она серьёзно думала, что стала сильнее, чем была. Отчасти это так. Словно и правда сделала капремонт души у Евлампия. Однако, сегодня слёзы накатывали на её глаза от малейшей мысли о Радуге. И это несмотря на то, что её дни были загружены под завязку. Она давно гнала время. Гнала бешено! Не замечая дней, недель, не отсчитывая время.
     Тем не менее, позади пятнадцать месяцев разлуки с Радугой. За это время не раз рождались мысли: «Может стоит расслабиться? Бросить всё, что забивает время ожидания в разлуке: педагогику, стихи, книги, танцы, рисование, вокал, переводы, театр и… его». Что ещё? Зачем ей это или то... Выдержит ли? Может оставить только работу? Может бросить ждать его... И... Слечь!.. Нет! Нет... Она так и не решилась на повтор такого сумасшествия...
     Сегодня у неё долгожданная премьера спектакля. И всё! На одну затею будет меньше, а свободного времени на некоторое время будет больше. И тогда можно будет вплотную сесть за книги, которые не пишутся так, как раньше — что-то надорвалось давно в её душе.
     Премьера и истерика — это нормально же, когда он... Он не позвонил. Вернее — позвонил. Точнее — не перезвонил — связь была плохая — не удалось поговорить. И всё! Слезами отчаяния смыт весь театральный намаз! Рыдания срывают голос на сип! Вслепую, затуманенным взором, завязываются шнурки... Наконец-то захлопнута дверь! Стоп: всё ли взяла? Вдох — выдох... Назад дороги нет. Слёзы осушил ветер. Афиша немного отрезвила голову. Визажист восстановил грим. Костюмы отглажены. Сцена готова. Телефон в режиме полёта. Вхождение в роль. Ступор: в голове пусто... Как же так? Музыка! Неужели всё забыла? О, Боже! Помоги! Была ни была! Занавес! Зал полон. Глаза. Глаза. Глаза... И... всеобщее ожидание... С двух сторон.
     Софиты высвечивают на сцене четыре фигуры. Главные герои начинают жить. Пощёчины, скандалы, боль, предательство, тайны, страх, месть, восторг, злость... Фраза за фразой, движение за движением... Жизнь. Жизнь перед глазами полного зала! Всё по-настоящему! Отыгран первый акт. Смена атрибутов. Переодевание. Вдох–выдох... Снова выход. Вот монолог, в котором ей хочется рыдать, рвать на себе волосы! Но, она — Арлекин! Приживалка! Попрошайка... Шут! Как точно это определение. Однако — она сильная, гордая женщина! Она рассказывает о своём горе смеясь, веселя публику... Легко! Ведь этого от неё все хотят! Этого! Браво! Брависсимо! Давно никому она не нужна со своей бедой! Давно. Помнится фраза из личной жизни Мурлыки, когда, всего лишь через месяц после... Ну... Короче, у неё спросили: «А что, ты не успокоилась ещё?» Вот и в спектакле, все сто раз слушали историю жизни Розалии. Увы, надоело. Давно выучили — можно и поиздеваться: что горе — на потеху, что радость... Но не даст она смеяться над её слезами. Не даст! Поплачет позже — в подушку...
     Быстро пролетел и третий акт.
     И вот Мурлыка ищет в зале лица родных, знакомых... Как ребёнок, радуется подаренным цветам, особенно мягкой игрушке — мишутке в букете. Радуется, что не сбилась, что сыграла без ошибок, не подвела... А если, что и было — не заметила, поэтому и не расстроилась. Сыграла так, как придумал и создал её режиссёр. Выдержала полгода подготовки, репетиций. Выдержала на сцене, хотя до половины второго акта, думала, что потеряет сознание — нет, она не боялась, не тряслась — её душа за время репетиций срослась с репликами и монологами. Она даже не поняла, что это было... Давление? Да ну? Это не про неё... Но она доиграла... Доиграла!!! Поклон! Ещё поклон... Goodbye, Италия! Занавес! Фотовспышки... Спешка... Такси... Ресторан.

     Есть ничего не хочется, только пить. И она пила. Пила сок. Два литра купила сама себе. Сама удивлялась этой жажде. И танцевала. Танцевала со ставшими столь близкими ей, славными людьми. Радость переполняла сердце.
     Музыка. Танцы. Сок... Музыка. Танцы. Сок... Потом она устала и попрощалась, чтобы уйти так, как уходили помаленьку другие женщины — одиноко. Кепку на голову. Независимая! Сильная! Букеты — брать, не брать? Рюкзак на плечо. Последний глоток освежающего сока. Последний прощальный взгляд по периметру зала выхватил последние молчаливые взгляды ей вослед.
     Она задумалась: «Может вызвать машинку?» Но такси не хотелось — захлестнуло желание продышаться. И она окунулась в жизнь ночных переулков, где, как стражи, светили верные ей фонари. Сколько тайн у них с нею! Сколько историй! Каштаны, ещё недавно царственно разодетые, смущённо пытались спрятаться в тень, явно стесняясь своей наготы. Тротуар был густо засыпан их шафрановым одеянием. Изрядно помятым, потоптанным. Сейчас по этому одеянию, по жухлым листьям, шла и она. А они учтиво сопровождали шорохом каждый её шаг. Вдалеке она слышала ещё шаги. Отчётливо доносились голоса влюблённой пары. Она важно прошла с охапкой букетов мимо них. Девушка кинула завистливый взгляд ей во след... Во след цветам. Проказливо хихикнули взметнувшиеся листья.
     Улыбнулся одиноко светящимися окнами родной дом и гостеприимно хлопнул дверью подъезда. Поворчал и смолк лифт. Скрипнул ключ. Щелкнула замком дверь. Мурлыку встретили любимые глаза в проснувшемся от света коридоре. Она улыбнулась им. Эти же глаза с другой фотографии встретили её в спальне. Как хорошо дома среди своих родных лиц!
     И как хочется спать. Но, без обезболивания ей сегодня не уснуть. Ломота прошла. Во сне Мурлыка увидела сына, такого, каким бы он был сейчас. Она и он шли по разным сторонам улицы, в противоположные стороны. И не было возможности пересечься. Она рвалась к нему, рыдала, звала... А он останавливал её... А она... Но поток машин не прекращался...
     Вчера, в ресторане, она сравнивала возраст сына с возрастом присутствующих молодых людей. Каким бы стал он в 36 лет? Каким? Как бы выглядел? Сколько его уже нет? Шесть лет. Родной мальчик... Не одна она такая, с такими мыслями — приятельница так же рассматривала одноклассника... Одноклассника своего покойного мужа...
     Проснулась Мурлыка в холодном поту с застрявшем в горле криком. Встать не было сил. После таких снов ей жить не хочется! С постели она не поднялась — плакала, рыдала... Белокрылый подкладывал ей сочные груши и полотенчико, что бы она вытирала, то слёзы, то фруктовый нектар...
     Нежно запел телефон. На экране высветилась долгожданная фотография и время: без пятнадцати минут двенадцать.
     — Здравствуй! Несравненная! Прекрасная! — произнёс манерно-приятный мужской голос.
     — Привет, — с нотками горечи ответила ему женщина, отметив, что они, наверное, месяц не разговаривали... Вчерашний неудачный звонок можно не считать.
     — Как дела? — как ни в чём не бывало спросил мужчина.
     — Письма получил? — спросила она.
     — Целую книгу, —отшутился он.
     — Значит знаешь все последние новости. А после этого были ежедневные репетиции, работа и, наконец-то, премьера...
     — А... Премьера? Да–да... Точно... И как? — слегка уловимой иронией спросил он.
     — Нормально, — ответила она. А подумала: «Забыл, невнимательно читал письма — наспех...»
     Но прозвучало это «нормально» так, словно она выступает каждую неделю, и она, такой же театральный спец, как и он. Словно ничего особенного для неё и не произошло. Да и он просто в неё верит или думает: «Чем бы дитя не тешилось…»
     —У нас снег выпал сегодня, — продолжил он.
     — А у нас плюс двадцать — и это двадцатое октября — снова лето, — поддержала тему о погоде Мурлыка.
     — Я...
     Манера общения Радуги сегодня была необычной: как никогда, он начал много рассказывать о себе, словно извиняясь. Немного послушал её, пообещал перечитать письма и вскоре — сухо откланялся, оставив её с ощущением ещё большей пустоты в душе. Вопросов у неё не уменьшилось.
     — Белокрылый! Как же так? Почему я не слышу никогда от него нежных слов. Кроме, почти протокольно-дежурной фразы о том, что я прекрасна? — взмолилась она. — Зачем со мною так? Я так устала... Почему незнакомые люди, порой, мне оказывают больше знаков внимания, чем Радуга? А я сторонюсь их, бегу от них — у меня же есть Радуга на другом конце света... А есть ли он?! Нужна ли я ему?! И он не отвечает. И ты молчишь, мой Белокрылый Ангел! Ну не могу! Не мо–гу я сама подписать окончательный приговор нашим отношениям! Я не могу опустить занавес! Действие продолжается... И изматывает...
     Вдох-выдох... И, она сомкнула тяжёлые веки... И полетели картинки осени, зимы, весны... Должно пройти ещё девять месяцев до вожделенного лета. До рождения нового, неизвестного акта в её жизни.
     — Увидит ли она Радугу? — Белокрылый вырвал из крыла очередное пёрышко и продолжил писать, поглядывая на часы,— Будет ли это лето? Какое? И что её ждёт? — задумчиво улыбнулся и глубокий его и её «вдох — выдох» прозвучали в тишине дуэтом, в унисон и горькая ухмылка легла косым шрамом на лице Мурлыки в полумраке спальни.
     — Видимо прочла мои мысли. Что поделаешь? Надо уметь создавать в себе своё счастье... А пока... Пока — не гони время, моя милая девочка, но пиши, пиши, не покладая рук сюжет своей жизни, как ты его видишь. Ты автор. Имеешь право. Только это тебя спасёт.
     Ровно в полдень торжественно запел дверной звонок.
    — Кто бы это мог быть, — с вновь накатившим волнением произнесла Мурлыка и вытирая слёзы, как под гипнозом пошла открывать дверь. На мгновение остановилась у двери. Закрыв глаза, улыбнулась и представила, как незнакомые руки приветственно протягивали ей благоухающий радужный букет с коротенькой запиской внутри: «От Радуги. С премьерой, моя дорогая девочка!» Вот как тут не будешь ждать! Как не будешь плакать от счастья! Мгновение. И она пришла в себя. Открыла дверь. Незнакомые руки приветственно протягивали ей благоухающий букет с коротенькой запиской внутри: «С премьерой!»
     А Ангел из-за спины, смеясь, чмокнул её в щечку.
     — Почему это поцелуй не от Радуги? — щебетала Мурлыка, — а от кого же этот букет?
     — Мурлыка, милая моя бедная девочка, — продолжил писать Белокрылый...
    Она и плакала, и смеялась, и пела, и рыдала, и снова улыбалась... И фотографировала букет, и танцевала с ним, и делала селфи, и рассматривала свои морщинки, и гримасничала в зеркало, и рисовала, и писала...
     А у Белокрылого закончились и чернила, и её любимые груши. И он перешёл на виноград, на яблоки. И она их ела, ела и смаковала, совсем не замечая, что это уже совсем не груши...

2019 г.