Любовь я называю — скорбь.
А скорбь живёт под именем — печаль.
В осколках витражей — дороги.
Опасен жизни вальс на них,
Где неизбежен карамболь*...
Печальный Белокрылый Ангел-Хранитель Мурлыки, поведал старой деве-хризантеме историю в осеннем саду, и она, замёрзшая, засыпая до весны, прошептала её мне.
Вот и мрачный ноябрь позади. Деревья в аллее стали чахлыми, состарившимися. Пришёл седой гордый декабрь. За одну ночь, под шум стылого ветра, укрыл землю плотным покровом снега и шеренги клёнов вдоль улиц наконец-то приободрились, принарядились в белые собольи шубы.
От этой стужи Мурлыка сжалась в комок. Беспросветная жизнь её уже не пугала, но оставалась такая боль, которая столь глубоко пропитала её разум и сердце...
Она вспомнила юность, отчий дом, сад, молодую яблоньку. По старинной легенде, в тот год яблоня зацвела в первый раз, намного раньше других своих подружек…
Едва пришла весна, она принялась раскрываться прекрасными нежными соцветиями, окутав угол сада белой, с оттенком слоновой кости, дымкой, привлекая своим ароматом птиц, пчёл...
И так она хороша была, что, наперекор правилам садоводства, не оборвали хозяева с неё цветы. Пожалели.
Вспомнилась первая любовь… Он… Он проводил рукой по её волосам и шептал: «Сколько яблоневого цвета упало сюда… Как диадема. Хотя тебе никаких украшений не надо. Ты в них не нуждаешься… Ты такая хорошенькая… Такая счастливая, как птичка певчая…»
Яблонька могла подтвердить слово в слово то, как эти двое, в выпускном классе, поклялись друг другу в вечной любви и договорились, что у них будет прекрасный сын, и имя ему выбрали, и... И всё так и случилось... И не было конца их счастью...
Но жизнь — цепь из дней, что не всегда сулят одну только радость. Она может прямо смотреть тебе в глаза и преподносить... Нет, не сюрпризы... Этому трудно подобрать слово...
Почему всё пошло не так? Почему сегодня, спустя столько лет, он теребил её за плечи и, как заведённый повторял, глядя ей в лицо:
— Ты же меня по-прежнему любишь, скажи, скажи, что ты меня любишь, любишь меня, любишь!
Она улыбалась. Не в первый раз она слышит от него это... А он, как и в юности, восторгался вновь и вновь нежным овалом её лица, белизной кожи, лёгким изгибом бровей, тонкой, как стебелёк, шеей...
— Ты всегда будешь любить только меня, только меня, — настаивал нежданный гость.
Поначалу она терпела, не спеша пытаясь освободится от его натиска, потом, сморщившись от боли, бросила:
— Не лезь в душу!
— Ты же знаешь, — не сдавался он, ухватив ее за локоть. Затем мягко произнес: — Я не отстану.
— Чии... Ну, и к чему опять этот разговор? — совсем тихо, скорее — шёпотом, как будто их мог кто-то услышать, со слезами в голосе произнесла Мурлыка. — Уж не думаешь ли ты, что мы могли бы начать жить вместе ради памяти нашего сына? Вообще-то он так этого хотел... Это была его мечта.
Гость замялся:
— Нет. Нет, я не смогу. Ты меня не так поняла.
— Я всё так поняла. Но хотела видеть тебя более порядочным. И, тяжело вздохнув, продолжила:— Ты обещал, что, когда не станет твоей мамы, так невзлюбившей меня за мою «худосочность», мы будем вместе… Её нет, — испытующе всматривалась Мурлыка в его глаза, вслушивалась в его дыхание.
Воцарилась тишина. Кажется, были слышны даже мысли и то, как он подбирал слова:
— Но... Прошло так много лет. Очень много лет. Но... Но не могу я обидеть эту женщину, мою теперешнюю жену.
— Но... Но вы ведь не любите друг друга? Это так видно со стороны, — передразнивая его, ёрничая, метнула в его сторону едкие слова Мурлыка.
— Это я просил её жить со мной... Она ни в чём не виновата.
Заметив сведённые брови и опущенные уголки губ Мурлыки, добавил:
— Прости.
— Прости... а.., — голос Мурлыки оборвался на полуслове, — А меня можно было обижать?
В густом вязком тумане их глаз оживали призрачные картины прошлого.
— Так вышло. Молодость...
Он попытался улыбнуться, обнять Мурлыку.
— Так что же тебе сейчас от меня надо? — отстраняя его, она на шаг отошла назад.
— Болею. Думаю о тебе. Скучаю, — ответил он и тут же схватил её за рукав.
— Ты? Скучаешь? — не высвобождаясь, словно не замечая его пальцев на своем рукаве, хихикнула Мурлыка.
Он освободил её, вытащил сигарету, покрутил, смял, бросил... Опять обхватил большими ладонями локти Мурлыки.
— Знаешь, — сказал он, любуясь своим отражением в её зелёных глазах, — мы все иногда делаем... вещи, о которых потом жалеем...
— Не обобщай, — Мурлыка сглотнула слезу. — Слишком велика наша потеря... Зачем? — вскрикнула она. — Зачем, живя со мной, ты искал любви на стороне? Зачем ты начал эту эстафету похождений? За–а–чем?
Он пытался её прижать к себе, успокоить. Она была безутешна.
— Сколько я терпела, сколько претерпела. До сих пор аукаются все твои сюрпризы... Им, этим женщинам, ты помогал всегда, всем, во всём... Их, одиноких, тебе всегда было как-то по-особому жалко... По-мужски... Сколько их было?
Вопрос надолго завис без ответа...
— Но... Но мы как-то умудрялись жить без скандалов... Как-то...
Он погладил её по мягким волосам, убрал их за уши, горько улыбнулся. Мурлыка, передразнивая его, произнесла с упрёком:
— Но, но — как только мы с сыном остались без тебя... ты — никогда, слышишь, никогда не помогал. И не стремился! Ни ты, ни твоя мама сыну ничем не только не помогали, но и не звонили даже... Ты к сыну, на последнее его пристанище, — и сейчас не едешь. Не нашёл время. Вот ещё год прошёл, очередной год... Неужели ты, ей, своей жене, не можешь сказать, что это твоя жизнь. И у тебя есть сын. И открыто, не тайно ездить на его могилку — ухаживать за ней в любое время, — гневно выпалила она скороговоркой почти у его губ. Его губы чуть шевельнулись, и упавшим голосом он, будто вконец отчаявшись, обронил:
— Прости, не могу. У неё не было детей. Она не поймёт...
— Но... она же — учитель... Она — женщина...
— Прости... Я знаю... Верю, ты поймёшь меня, простишь… Простишь... Да, кстати... я никогда бы вас с сыном не бросил... И ты это знаешь... Знаешь... Ведь зна-ешь же!
— Да, знаю... Расстаться было не твоим решением.
— А ты... Ты умела и терпеть... Но рубить с плеча... Рубить раз и навсегда... Навсегда... Я этого не ожидал от тебя... Ты всегда была такая беспомощная... Да-а-а...
Мурлыка, как и он, вздохнула и тихо выдохнула:
— Теперь-то ты, что хочешь? Сделать меня своей любовницей? Так это не первая твоя попытка... Она-то, твоя теперешняя жена, чем не угодила тебе? Моложе тебя... Лет на десять? Больше? — Мурлыка припоминала его жену. — А ты всё так же ищешь приключения на стороне... Не меняешься, — с горьким укором она покачала головой.
Несколько минут он пристально смотрел на Мурлыку, после чего с болью выдавил:
— Но... Но ты... Ты же — не приключение... Ты — жена... Язык не поворачивается сказать — бывшая... Ты — моя, родная... Самая желанная... Самая красивая... Моя... Моя... Слышишь, ты — моя... Я тебя никому не отдам... Я — вне конкуренции. Ты — моя семья...
— Э–э–э... Да ты хочешь сидеть на двух стульях, — усмехнулась Мурлыка.
Он изобразил удивление:
— То есть?
— Ты женат... Оставайся ей верен, хоть физически...
С минуту подумав, он согласился:
— Твоя взяла. Отлично! — и отстранил Мурлыку от себя.
Оценивающе осмотрев её с головы до пят, с недовольством заключил:
— Я видел тебя этим летом с импозантным мужчиной... Во дворе... На лавочке.
— Да ну? — Мурлыка играла словами в его тональности.
— Да, точно... Мы ведь даже поздоровались...
— Да, точно. Так я свободная женщина.
— А–а–а???
— Что — а–а–а? А видел ты — Радугу...
— Какую радугу? Не было никакой в небе радуги... И дождя не было...
— Радугу, Радугу... Именно Радугу, — заулыбалась Мурлыка.
— А–а–а?
— Вот тебе и «а–а–а», — дерзила Мурлыка в ответ. — Радуга — это друг. Он дает силы жить. Подарил мне крылья... Но тебе этого не понять.
Осознав тон ее голоса, гость обиженно отвернулся.
Мурлыка не спеша подлила в чашки уже остывший ароматный чай. По телевизору звучал Вагнер. Торжественное шествие Небесного воинства со свитой поющих ангелов. Вступление к опере «Тангейзер».
— Сколько мощи и величия, — неожиданно нарушила Мурлыка затянувшееся молчание.
— Ты, такая же... сильная…Стала…
Голос его упал, дрогнул, почти сорвался на тихий шепот, и она не столько слышала его, сколько читала по движению губ:
— Ты... Ты такая... Недосягаемая... Непостижимая... Для меня...
И вдруг взорвался:
— Но... были же мы парой? Счастливой парой! Были! Были! — и мгновенно смолк.
Неожиданно во всём доме погас свет. Мурлыка молча зажгла свечи.
Их причудливые тени навевали бессчётные воспоминания голосами квартиры, хранящих отзвуки влюблённых друг в друга людей: радость, игры, счастливый детский смех…
— Сынок, звонок...
— Это же папа! Папочка вернулся с работы!!! Я первый!
— Нет! Я первая!!!
— Па!!!
— Сыночек!
— Па, а я башню построил!!!
— Показывай!
— А я ужин организовала. Всё уже на столе...
— Какие запахи!!!
— А я помогал маме готовить... Мы так ждали тебя, так ждали, папочка... Давай ёлку наряжать...
Теперь же у обоих навернулись на глаза слёзы. Боль проникала всё глубже, просачиваясь в тайники души, оплакивая и первую любовь, оберегая нетронутым её облик, и счастливую жизнь. С портрета на них, улыбаясь, смотрел их сын — красивый, умный, молодой.
У Мурлыки пол поплыл под ногами, она уперлась плечом в дверцу шкафа, стараясь сдержать рвущийся крик… Сколько же отчаяния и боли прозвучало в этом горестном вопле... И это жизнь. Надо приучить себя смотреть ей прямо в глаза...
Он же сидел безмолвно, закрыв руками лицо, широко растопырив пальцы. Большой и указательный буквально вонзились в виски.
Крупный, седоволосый человек сейчас плакал. Плакал не стесняясь. И слёзы катились по щекам, ставшим багровыми...
Не в состоянии продолжать разговор, он начал нервно мерить тяжёлыми шагами комнату.
Забыв проститься с хозяйкой квартиры, машинально взяв свою куртку, куда-то побрёл с затуманенным взором... На нём был лишь тонкий шерстяной свитер. Но сейчас ему было жарко...
В свете дрожащих свечей оживился портрет сына и провожал его тёплым взглядом до самого выхода.
Лишь потеряв всё, отец ребёнка осознал ценность того, чем, увы, отныне не обладал.
Мурлыка пробовала заснуть. Но постоянно вздрагивала: будили порывы ветра, дерзко срывая балконную обшивку... И тогда воскрешались сумятица чувств, ностальгия воспоминаний...
— Ма, это ты? Пришла?
— Ма, а чай будешь? С конфетами?
— Ма, как отработала? Устала?
— Ма. А мы туфли мне купим?
— Ма, а я сон видел. Но не могу тебе его рассказать... Сердце твоё разорвётся на части...
— Ма, если со мной что случится, не отмаливай меня... У тебя молитва сильная... Не дай остаться мне овощем... Дай уйти...
— Ма, мне и страшно... Мне и... Я так устал... Я так устал жить, болеть... Я устал ждать Её... Я люблю Её. Я говорю о Ней...
— Ма... Я чувствую себя семидесятилетним стариком...
— Ма, я видел сегодня папу. Он прошёл и не поздоровался... Он не узнал меня, ма! Не узнал!!! Неужели я так изменился?..
— Ма... Ты только туфли мне купи... Я не хочу туда… К Ней… В тапочках...
— Ма... Ма...
И вот уже в дрёме Мурлыке, то ли грезится, то ли снится та молоденькая яблонька, которая рано весной зацвела наперекор всему... Неокрепшая, она нарожала деток. Бедненькая... Недолгим было её счастье... Слабые веточки не выдержали.... Ствол согнулся под грузом яблок. И они падали, падали. Падали, не созрев...
И у людей всё так же, как у деревьев.
Мурлыка вздрогнула. Проснулась?
— Сынок!!! Сыночек... Мальчик мой...
Хриплые рыдания пронзили прохладную тьму квартиры. Слились с болью. С болью, глубоко пропитавшей её, погружая вновь и вновь в воспоминания родных голосов квартиры.
2017 г.
