Джокер / Продолжение «Свирель для…»

     Как хочется написать слова о радости!
     Но рука упорно пишет о боли…

     Он появился снова ниоткуда. За двадцать пять лет знакомства, он, Джокер, то пропадал и возвращался, то исчезал и снова маячил на горизонте, то проявлялся поближе. Но всегда непременно считался большим другом семьи. И в момент, когда Мурлыка осталась одна, он, в моменты своих появлений, брал её словно на патронаж — приводил в порядок нетбук, закачивал программы...
     В это появление Джокер впервые назвал Мурлыку по имени. Странно — по имени. Уверенно — по имени. Всегда было — тётя Мурлыкаа, Мурлыка Майнкуновна... А теперь, голо — по имени. И ничего не скажешь. С годами грани возраста стираются. Он младше Мурлыки на 11 лет. По её меркам — юнец. По складу ума — мудрец. А по отношению к жизни — подранок. Этакая триада. Странная — тёмно-светлая. Для окружающих подобный микс не проходит бесследно, хотя угрозы жизни для Мурлыки от Джокера не было. Отношения, дружба — это всегда как платье. Важен размер, фасон, ткань… Для Мурлыки это платье не было маленьким, скорее мешковатым, да ещё теряющим форму с завидной периодичностью. И не показалось оно Мурлыке мохерово-тёплым. Белокрылого это очень волновало, особенно поведение Джокера.

     — Покой тяжкой мздой... Покой тяжкой мздой... Что за стихи?
     — O.M.G!!! Джокер! И чем ты не доволен? Опять будешь выговаривать: образ — не образ, верю — не верю.
     — Да. И что?
     — Только не начинай: ты не читала эту книгу? И эту? Ты не знаешь ничего об этой группе? Ты не слушала эту музыку? Ты не смотрела этот фильм? Какой ужас! Какой стыд!
     — Ну и что?
     — Как меня это достало!
     — Мур, ну чего ты завелась? Когда это было? Нашла время. Вспомнила...
     — Ты не первый мне это говоришь. И ты — не единственный.
     — Я знаю. Твой Радуга со мной в прочной связке.
     — Не отшучивайся. Да. Я не читала эту книгу. И эту. А эту — не пом-ню! Но в ней есть мои пометки. А я представления не имею об еë содержании. Я не знаю ничего об этой группе. Я не слушала эту музыку. Я не смотрела этот фильм. А может, смотрела. Но не помню. Не помню. Пойми!
     — Это ужОс! Мур. Честслово.
     — Это стыдно? Ты и правда так считаешь?
     — Это не стыдно... Это вне зоны моего вы-ни-мания.
     — Да ты... Му-у... Ммму...
В ступоре немого отчаяния, Мурлыка так и эдак пыталась найти слово. Нашла, но произнесла иное.
     — Му-чение! Зато я классно... Но, проехали: для тебя же это не важно.
     — Мур, ты чего?
     — Надоело оправдываться.
     — Вижу. Но это не точно.
     — Ты всë шутишь.
     — Ты так говоришь, как будто в этом есть что-то плохое.
     — Понимаешь, это я с кем-то из разных миров. Параллельных. Этим людям простительно такое отношение ко мне. Но наши-то с тобой миры пересекались два десятка лет!
     — Точно?
     — Априори!
     — И, что?
     — А то. Что и ты меня не понимаешь то же. Как...
     — Квак… С чего это ты взяла? Я так внимателен. И чего мы в печальке? Как ребёнок, честслово.
     — Я не в печальке, я в бешенстве! Ты меня...
     — Шутю. Тебе во благо.
     — Серьëзно? Думаешь мне от этого легче? Да как ты смеешь? Что я тебе плохого сделала!
     — Я совсем не хотел тебя обидеть. Ладно. Я — идиот. И что мне теперь с этим делать?
     — Слушай.
     — Слушаю. Но это не точно.
     — Не ëрничай.
     — Я так защищаюсь. Я же свободный художник. Я же ранимый.
     — Мне не до шуток.
     — Ой, всё… Мол-чу.
     — Я, как и ты, прожила сложную жизнь. И прожила бы еë ещë и ещë в надежде, что она меня не разжуëт в очередной раз. Не выплюнет или не переварит в дерьмо. Знаешь, такое бывает...
     — А то.
     — Я не... Я не...
     — Упс, красюльки потекли с глазиков. Дай-ка, вытру... Не плачь...
     — Как? Как мне не плакать? У меня ребёнок погиб. Погиб молодым. Родной сын. И… пятью годами раньше мальчик, которого брала из приюта. В двадцать три года.... А если бы и выжили, возможно…
     — Но это не точно... Я это точно знаю.
     — Это не смешно.
     — Я и не смеюсь. Я пытаюсь тебя успокоить, сказать, что они были хорошие ребята. Мы дружили. Мур, но нельзя жить прошлым.
     — Сколько можно меня учить?
     — Мур, не будет будущего.
     — Пусть.
     — Зачем ты так? Осторожнее с желаниями.
     — Я ведь верила, надеялась. Любила жизнь. Любила детей. Своих, и не только. Воспитывала. Да, как могла, как научилась. Не вышло ни исполнить долг матери, ни... Но... Я стремилась. Я работала. Работала с самоотдачей. С успехом. С наслаждением. С блеском. С честью.
     — Ты была королевой, чи Королёвой…
     — Ты неисправим.
     — Я стараюсь. Может поговорим о другом?
     — Нет! Дослушай, как я работала без выходных, без свободных вечеров на двух работах. Вкалывала, когда ты... Когда ты... Вот не вздыхай теперь.
     — ???
     — Признайся себе и мне, а что делал ты в то время?
     — В то?
     — Именно, в то!
     — В то время у меня было много время на всякое непотребство. Клянусь твоей рифмой. Или тюбиком краски.
     — Серьëзнее — можно?
     — Можно. Только успокойся.
     — Как? Я же делала всë-всё возможное и невозможное, чтобы прокормить детей... Одеть... Выучить их... Научить их жить…
     — Ты делала на них самую высокую ставку.
     — Когда было совсем трудно — я экономила на всëм.
     — Я знаю. Мне жаль, поверь, очень жаль и...
     — Прошла целая жизнь! Мне иногда говорят, что можно было бы… И прекрасно жить.
     — Они не правы.
     — Да, я часто вглядываюсь в линии своей жизни, перебираю прожитые годы, словно карточную колоду, думаю: за что мне судьба подарила такой расклад? Год за годом я вы-жи-ва-ла со шрамом улыбки на губах... С жёстким комом отчаяния в горле.
     — Но достойно.
     — Мне нужно было. Не...
     — Не для себя... Я знаю.
     — Да…
     — Такое было время. Это просто нужно было пережить
     — Я часто ошибалась. Я искренно заблуждалась.
     — Ты смело проигрывала.
     — И жила в тени, обманутая в своих надеждах и ожиданиях. Я больше не хочу сейчас рассказывать тебе всë...
     — Пересказывать...
     — Ты же всë это знаешь, черт побери... Ты, как никто другой зна-ешь...
     — Знаю: обстоятельства тебя имели по полной, выжимая все соки...
     — Но они меня и сделали.
     — Не жалей ни о чём, папа рядом…
     — Ты не исправим… Шут!
     — Да ладно тебе… Я порой тебя годами не видел. Но ты сильная!
     — Не знаю... Спала мало. Засыпала порой мгновенно — упав на подушку, прямо в одежде, без ужина, без мечты, без сил. Порой сон приходил только после третьих бессонных суток. Я проваливалась в бездну боли, без голоса, без чувств. На утро — тусклый взгляд в иконы...
     — Я не верю в иконы…
     — А я… Вгрызалась именно в ико-о-ны. Безмолвные, живущие своей жизнью, пытаясь рассмотреть в них хоть долю участия. Да...
     — И я знаю, как выглядят глаза дьявола.
     — Не перебивай. Без выходных, как ритуал — молитва в сердце о прощении, о проклятии... Фитиль надежды, глоток воды святой, просвиры крошка.
     — ...и в колесницу жизни черно-белых...
     — Черно-белых пони.
     — Почему пони?
     — Может потому, что кони, более смышлëнные?
     — Разброд и шатания…
     — Не подсказывай.
     — Ну что ты. Разрешаю меня отшлëпать.
     — Мне не до шуток, шут гороховый...
     — Зря.
     — Мне было ни до чего… Что значит «зря»?
     — Со стороны виднее. Не забывай — я художник.
     — Ты меня утешаешь. А судьба...
     — Судьба не раз крошила мрамор в стойло смерти, — что-то похожее читал в твоих стихах.
     — Я, сука, должна была бы сдохнуть.
     — Тише-тише. Самое страшное давно позади...
     — Я должна, должна была сдохнуть потеряв детей, от горя, после ослепления мозгов потоком света в тысячи люменов, до сноса памяти безудержной силой происходящего в моей голове.
     — Ты выжила. Это уже хорошо.
     — Выжила. Зачем?
     — Не тебе решать.
     — Я даже вспомнила не всë. Не всë. Понимаешь?
     — Почему так с тобой…
     — Чтобы ты меня унижал...
     — Стопэ...
     — Да-да, чтобы ты в упрëк мне поставил: «Ты не читала эту книгу? И эту? Ты не знаешь ничего об этой группе? Ты не слушала эту музыку? Ты не смотрела этот фильм? Ты... Ты... Ты...» Я читала, смотрела много что, но не помню после вспышек в голове. Нет! Не смей мне больше так говорить!
     — Прости. Не сердись!
     — Ладно. А ради чего ты цитировал строки...
     — Э-э-э… Не обидишься!
     — Постараюсь, но это не точно.
     — Штэ?
     — С кем поведëшься, от того и... Мягко стелешь! Давай! Смелее, наезжай!
     — Мур, объясни-ка мне вот эти строчки: «Слова не горят — застывают, как гвозди», — ведь так не бывает.
     — Хм... Я не так пишу? Как турка? И образы не те. Не веришь в них?
      — Мур, и сочетания звуков складываются в маты: «истреблять» — ходячий мем. — Лучше бы слово — «удалять».
      — А я поспорю: вслушайся в энергетику слова: «истре-блять!» Это то, что надо по смыслу!!! Не произнëс, но в воздухе витает некто с помелом.
     — Ладно. Я понял. Верю.
     — Вижу по глазам. Наезды ещё не закончились.
     — Меня терзают сомнения, точно ли это: «Покой тяжкой мздой между пеплом и былью, Лапта с чехардой делят стили по штилю...», — «кВакой ужОс!!!»
     — Ну, прямо и «у-жОс?!»
     — Девочка, подряд три согласные! Три йотированные! Пе-ре-бор.
     — Хмм...
     — А как технически прочитать это — язык сломаешь: «Тяжкоймздой. Тяжкоймздой». И лошадь гремела уздой…
     — Хм...
     — И на что это похоже?
     — На что?
     — Не понимаешь? Ладно. Тяжкой мздой — конечно, музыка, ещë та!!! Мужицкая!
     — Ты так говоришь, будто в этом есть что-то плохое.
     — Да. И не все слушатели уловят смысл этой «мзды». Есть понятийные варианты. Какой твой?
     — Пусть гуглят словарь Даля. И выбирают свой. Разрешаю.
     — А им это надо?
      — Хм...
     — Лучше пусть будет так: «Покой — компромисс между пеплом и былью, А Бог, анархист, делит штили по стилю...»
     — Отлично! Супер! Молодчина!
     — Я знаю. Мне это говорили.
     — Честно! Не спорю: ровненькая фраза.
     — Остроумная! С сарказззмом! Оч-оч-оч! Чмоки-чмоки меня и тебя.
     — Вот оно что? Но...
     — Что, но?
     — Но не забористая твоя фраза! Нет в ней накала. Нет надрыва. Словно она не о себе. Не о пережитом.
     — И слава Богу.
     — Для тебя, слава Богу. Но здесь — обо мне. Понимаешь, твоя тема с «...компромисобогом» — это лишь констатация факта некой жизни, а не эмоции. Она смещает кульминацию в стихотворении с форте-бури души на штиль осознания. Теряется звукопись состояния. Тройное йотирование, сочетание мзды, ржды — подогревают, нагнетают стилистически-звуковой взрыв, этакое факсимиле растерзанной судьбы.
     — Херассе... Ты сама-то веришь в это?
     — Я знаю, что делаю...
     — Да. Это не клише. Но я от своих слов не отказываюсь. Ты, если хочешь, оставайся при своих интересах — ты же автор.
     — Я тебя порадую: твоя богоанархическая мысль хороша будет в другом моём стихотворении.
     — Двойной вау-эффект… За что мне такая радость?
     — Сбавь обороты. Пока я оставлю её в коллекции поэтических заготовок прет-а-порте.
     — Ооо... Ты очень добра, Мур. И, прошу, непременно заверь печатью: «Получено в дар от Джокера»
     — Жа-а-дина.
     — Не жа-а-дина. Я домовитый и хозяйственный.
     — Ладно. Рифмами клянусь: вынесу эпиграфом над твоим именем.
     — О-о-о... Как это мило. Ты видишь, я тебе улыбаюсь. Всë уже хорошо?
     — Я уже смеюсь.
     — Ха-ха-ха!
     — Этакая клоунада перед Клоуном Ада.
     — Могу договориться об отдельном котле для тебя… Чисто по дружбе.
     — Ты так говоришь, будто в этом есть что-то плохое.
     — Фу-фу-фу!.. Выговорилась? Иногда это полезно. Другу. В жилетку. Легче стало?
     — Почти.
     — Тебе не хватает здорового цинизма.
     — Понимаю, ты же не носил мои ботинки.
     — Их никто не носил. Вот и не спорь, когда не хочешь. Говори: «Я поэт. Я так вижу. Но это не точно».
     — А если точно? Я же многого не читала или не помню. А ещё, у меня на раз-два- три не выходят эксы.
     — Стоп. Меня интересует, а кто здесь Поэт?
     — Порой кажется, что точно не я.
     — А я вот за две секунды выдал перл. Я Поэт!!!
     — Хвастунишка. Коль Ты назвался поэтом — сам и пиши
     — Ты так говоришь, будто в этом есть что-то плохое.
     — Я же не против. Только. Только не урони корону. Для меня же, мои стихи, лишь терапия — мурлыки.
     — Но это давно уже не так, Мур. Я точно знаю — лукавишь...
     — Ты так говоришь, будто в этом есть что-то плохое.
     — Но это не точно. ...ха-ха-ха...

2020 г.


Клоун Ада

Припев:
...на танке,
В роли самозванки,
Ангел Рая — следом,
Клоун Ада — кредо.
Мой мир — печаль...
...до планки,
В роли самозванки,
Ангел Ада — следом,
Клоун Рая — кредо.
Ищу причал... } 5 раз

1.
Я сбита с креста — возрождаю стук сердца.
Размыты цвета. Пляшет Ангел под скерцо.
Лохмотьями рок в неопознанных шрамах.
Стал кров одинок, это разве не драма?

Подброшен пятак, враз обрезаны стропы.
Разодран контракт. Hi, watch dog! Ждёт некрополь?
Покой тяжкой мздой между пеплом и былью...
Лапта с чехардой делят штили по стилю.

2.
Контрольный звонок, словно ложь во спасенье,
Мечты под залог — сорняками стремлений.
Вновь кружится мир вдохновеньем от боли,
Под ливнем мундир — я похожа на нолик.

На выкуп в ломбард — ночи пиковой масти.
Не песенный бард — мне для нот нужен ластик.
В небесных зрачках — Ангел Рая в каморке:
Зато в примаках Клоун Ада в гримёрке!

Припев:
...на танке,
В роли самозванки,
Ангел Рая — следом,
Клоун Ада — кредо.
Мой мир — печаль...
...до планки,
В роли самозванки,
Ангел Ада — следом,
Клоун Рая — кредо.

3.
Мой призрачный мир был когда-то вертепом,
Читала псалтырь... Вот, горюю над склепом.
Сценарий Богов выжигаю из клеток,
Секу батогом, выбираясь из гетто.

Разбив метроном, бальзамирую тени,
В плену ледяном — день и ночь на коленях.
Пора истреблять тени списанных радуг —
Чтоб сердце без клятв и без старых закладок.


Рефреном из снов — в тишине первозданной —
Обрывки стихов — на костёр листопадом.
Слова не горят — застывают, как гвозди.
Обуглен пусть взгляд, но приручены звёзды.

Монтирую жизнь под дождём черно-белым.
Печальна от тризн, но грешу между делом.
И в ад не упасть — руки тянутся к планке,
И в рай не попасть — значит надо на тан-ке!!!

Припев.
Припев: 2 раза
...на танке,
В роли самозванки,
Ангел Рая — следом,
Клоун Ада — кредо.
Мой мир — печаль...
...до планки,
В роли самозванки,
Ангел Ада — следом,
Клоун Рая — кредо.
Ищу причал... } 5 раз

2020 г.