О конкурсах, рингах и тихой заводи
Май 2026-го выдался на удивление тёплым. Сирень за окном уже не просто намекала, а буквально кричала о своём присутствии, наполняя комнату густым, пьянящим ароматом. Я сижу за своим старым дубовым столом, смотрю на экран, где мигает приглашение на конкурс. Улыбаюсь тепло, как старому знакомому, с которым связано много ярких, хоть и неоднозначных воспоминаний.
Мне звонят. Мне пишут. Меня снова зовут.
Зовут на конкурс.
Много раз моя фамилия звучала под аплодисменты.
Много раз я увозила с собой диплом первой степени.
И я бесконечно благодарна за эту память, за эту честь.
Но, знаете, в шестьдесят пять лет начинаешь иначе смотреть на многие вещи.
Особенно на те, что связаны с состязаниями.
В юности я обожала ринг.
Неважно, боксёрский или поэтический.
Адреналин, азарт, желание доказать — себе, миру,
вон тому хмурому критику в третьем ряду.
Ты выходишь на сцену, как гладиатор на арену.
Твоё оружие — слово.
Твоя броня — метафора.
И ты бьёшься.
За строчку, за рифму, за право быть услышанным.
Это было упоительно, это было необходимо.
Это было топливом, которое заставляло мотор работать на предельных оборотах.
У меня были победы.
И эти победы навсегда со мной, как зарубки на прикладе старой винтовки.
Но что происходит после боя?
Гладиатор снимает доспехи.
И вот тут начинается самое интересное.
Он остаётся один на один не с противником, а с самим собой.
И главный вопрос, который он себе задаёт, уже не «Смогу ли я победить?»,
а «Зачем я сражался?»
Я поняла, что больше не хочу на ринг.
Не потому, что боюсь проиграть.
О нет.
Я боюсь другого — потерять то звенящее, хрупкое состояние,
в котором рождаются тексты.
Творчество для меня — это не спорт.
Это таинство.
Это тихий разговор с вечностью, с Богом, с душой читателя,
которого я никогда не увижу.
А любой конкурс, даже самый честный и светлый,
неизбежно превращает это таинство в забег на короткую дистанцию.
Он заставляет сравнивать несравнимое,
измерять линейкой глубину океана
и взвешивать на аптекарских весах тяжесть человеческой души.
Разве можно сказать, что крик чайки лучше шёпота волн?
Или что закат величественнее первого луча рассвета?
Так и с текстами.
Один — как хлесткий удар кнута,
другой — как тёплое одеяло в зимнюю ночь.
Как их расставить по местам?
Кто возьмёт на себя смелость быть судьёй в этом споре стихий?
Я свой выбор сделала.
Мой ринг теперь — это чистый лист бумаги.
Мой главный судья — это тот самый читатель,
который откроет книгу не ради списка регалий на обложке,
а в поисках ответа на свой собственный, сокровенный вопрос.
И если мои слова помогут ему найти этот ответ,
если они заставят его улыбнуться или смахнуть слезу —
это будет высшая награда.
Та, которую не выдают ни на одном гала-концерте.
Поэтому, дорогие мои друзья, все, кто меня просит поехать с ними на конкурс.
Все, кто меня ждёт.
Я мысленно обнимаю вас.
Я желаю вашему конкурсу процветания, новых имён и ярких открытий.
А сама, пожалуй, останусь здесь.
В своей тихой заводи.
Мне нужно дописать одну историю.
Там герой как раз стоит на распутье, и ему позарез нужен совет.
А кто поможет ему, если автор будет бегать по соревнованиям?
И знаете, в чём парадокс?
Чем меньше ты стремишься к пьедесталу,
тем отчётливее слышишь музыку самого пути.
Раньше я думала, что творчество — это восхождение на Эверест.
Покорил вершину, водрузил флаг, сделал победное селфи для потомков.
А оказалось, что творчество — это не гора.
Это река.
Она не стремится кого-то обогнать.
Она просто течёт, огибая камни, отражая небо, питая берега.
Её цель — не финишная лента, а слияние с океаном.
Помню, как-то в детстве мы с отцом пошли на рыбалку. Я, мелкая, суетливая, закинула удочку и ждала. Каждые пять минут дёргала, проверяла наживку, злилась, что не клюёт.
А отец сидел рядом, не шелохнувшись.
Смотрел на поплавок, на круги на воде, слушал камыш.
И я тогда спросила: «Пап, а ты чего не торопишься? Вся рыба уплывёт!»
Он усмехнулся в усы, поправил панаму и сказал фразу, которую я поняла только сейчас, полвека спустя: «Ладушка, рыба — она не для торопливых. Она для тех, кто с рекой на одном языке говорит».
Вот и я учусь говорить с рекой.
Без секундомера и судейской коллегии.
Конкурс — это всегда оценка извне.
Тебя разбирают на запчасти: вот здесь удачная метафора, а тут ритм сбился.
Это полезно, как техосмотр для автомобиля.
Но машина — это механизм.
А текст — живой организм.
Ему нужен не механик, а собеседник.
Иногда мне кажется, что все эти литературные баталии — это такой большой и шумный птичий базар. Все кричат, стараясь перекричать друг друга, распушают хвосты, демонстрируют самое яркое оперение.
Это красиво, это завораживает.
Но самые важные песни поются не на базаре.
Они поются в тишине леса, на рассвете,
когда ты один на один с просыпающимся миром.
И слушатель у этой песни всего один — сама жизнь.
Я не осуждаю тех, кто выходит на ринг.
Боже упаси!
Каждому возрасту — свои игрушки, каждой душе — свои битвы.
Молодости нужен гром аплодисментов, чтобы поверить в себя.
Зрелости нужна тишина, чтобы услышать себя.
Я свой этап громкости прошла.
Я благодарна ему за всё, чему он меня научил:
держать удар, не бояться сцены, ценить победу.
Но сейчас я учусь другому — искусству маленьких шагов и тихого созерцания.
Ведь что остаётся после всех конкурсов и наград?
Пыльные дипломы на полке?
Строчка в биографии?
Всё это тлен.
Остаются тексты.
Те самые, что были написаны не для жюри, а потому что не могли не быть написаны.
Те, что рождались ночью, в споре с самим собой, в слезах или в приступе хохота.
Они — мои настоящие дети.
А разве можно отправлять детей на конкурс красоты,
заставляя их ходить по подиуму и сравнивая длину их ресниц?
Нет.
Их нужно просто отпустить в мир.
С верой, что они найдут своего читателя.
Того самого, которому сейчас позарез нужен совет,
или утешение,
или просто друг, пусть и бумажный.
Так что, дорогие мои, не ждите меня на арене.
Ищите меня в книжных.
Между строк.
Там я вся, настоящая.
Без грима и доспехов.
Готовая к самому главному диалогу — с вами.
И этот диалог куда честнее любого судейства.
В нём нет баллов и мест.
Есть только соприкосновение.
Души с душой.
Когда читатель вдруг останавливается посреди абзаца,
поднимает глаза и думает: «Чёрт возьми, а ведь это про меня… Откуда она знает?».
Вот он — момент истины.
Вот она — победа.
Не над соперниками, а над одиночеством.
И над временем.
Я поняла, что писатель — это не спринтер, а марафонец.
И дистанция его измеряется не количеством конкурсов,
а длиной жизни, которую он проживает вместе со своими героями и читателями.
А для такого забега нужна иная стратегия.
Не рвать с места, чтобы обогнать всех на первом круге,
а беречь дыхание, вслушиваться в ритм собственного сердца
и смотреть далеко вперёд, за горизонт.
Туда, где финишной ленты нет вовсе.
Есть только дорога.
Иногда мне снится сон.
Будто я стою на берегу огромного моря, и вместо гальки под ногами — слова.
Разные: гладкие и острые, тёплые и холодные, тяжёлые,
как булыжники, и лёгкие, как пёрышки.
И я не пытаюсь построить из них самую высокую башню, чтобы все ахнули.
Я просто хожу, перебираю их, слушаю их истории.
Беру одно, самое невзрачное, подношу к уху и слышу целый мир.
И моя задача — не победить с этим словом, а просто дать этому миру прозвучать.
Так что пусть на ринге сражаются другие, молодые и азартные.
Пусть гремят фанфары и летят в воздух чепчики.
Я от души порадуюсь за победителей.
А сама посижу здесь, на берегу своего моря.
У меня ещё столько нерассказанных историй.
И они, знаете ли, очень не любят, когда их торопят.
Они, как та рыба из отцовского рассказа, — приходят только в тишине.
На разговор по душам.
И в этой тишине я вдруг осознала забавную вещь.
Конкурс — это всегда прошлое.
Ты приносишь на суд то, что уже написано, уже пережито, уже отболело.
Это как показывать старые фотографии:
«Смотрите, каким я был сильным и ловким».
А меня всё больше интересует будущее.
Не то, что я смогла вчера, а то, что я, может быть, смогу создать завтра.
Тот текст, который ещё даже не оформился в слова,
а пока лишь бродит где-то на периферии сознания,
как смутное предчувствие грозы или далёкий запах озона.
Это состояние хрупкого равновесия, почти медитативное, легко спугнуть.
Суета, оценка, необходимость соответствовать чьим-то ожиданиям —
всё это как громкая музыка в родильном отделении.
Оно мешает главному — рождению нового.
А я сейчас вся в этом процессе.
Я — повитуха у собственных замыслов.
И моя главная ответственность — не перед жюри,
а перед той историей, что просится на свет.
Предать её ради минутного триумфа?
Это было бы… мелко.
Не по-писательски.
Помню, один старый художник, мой добрый приятель, как-то сказал: «Лада, я перестал ходить на вернисажи. Знаешь почему? Там все смотрят не на картины, а на ценники и красные точки "продано".
Искусство превращается в аукцион».
Вот и я боюсь этого превращения.
Боюсь,
что за блеском медалей и шелестом дипломов
перестану слышать тихий голос своих героев.
А они, бедолаги, и так доверяют мне самое сокровенное.
Как я могу их подвести?
Они ведь живые.
Для меня — абсолютно.
Я слышу, как мой майор из новой повести курит на балконе,
стряхивая пепел в консервную банку.
Чувствую, как пахнет корвалолом в квартире его старенькой матери.
Вижу трещинку на её любимой чашке.
Эти детали — якоря реальности, которые не дают истории утонуть в вымысле.
И чтобы их разглядеть, нужна не скорость, а пристальность.
Не азарт бойца, а терпение часовщика, собирающего сложный механизм.
Так что, дорогие мои, не обижайтесь.
Мой отказ — это не жест гордыни или усталости.
Наоборот. Это жест высшей ответственности.
Перед своим ремеслом.
Перед теми невидимыми собеседниками, что ждут моих книг.
И, в конечном счёте, перед самой собой.
Я просто выбираю не короткую славу, а долгую дорогу.
И приглашаю вас пройти её вместе со мной — на страницах будущих историй.
Там, я уверена, нам будет о чём поговорить.
Без судей и протоколов.
По-человечески.
И, если уж совсем честно,
есть в этом соревновательном духе что-то, что противоречит самой природе слова.
Слово призвано соединять, а не разделять.
Строить мосты, а не возводить пьедесталы, на которых для всех не хватит места.
Когда я пишу, я не думаю о том, как бы сделать «сильнее»,
чем у соседа по литературному цеху.
Я думаю о том, как достучаться.
До того самого парня на задней парте, который считает, что книги — это скучно.
До той уставшей женщины,
которая откроет мою повесть после тяжёлого дня
и вдруг почувствует, что она не одна.
Разве это можно измерить баллами?
Это как пытаться оценить по десятибалльной шкале
материнскую любовь или рукопожатие друга.
Абсурд.
Есть вещи, которые лежат за гранью оценок.
Они либо есть, либо их нет.
Либо происходит химия между текстом и читателем, либо нет.
И никакой диплом, никакое гран-при не способны эту химию создать искусственно.
Они могут лишь констатировать свершившийся факт, н
о часто — ошибаются, потому что жюри — тоже люди,
со своими вкусами, настроением и зубной болью.
А самый главный судья, неподкупный и абсолютно точный, — это время.
Именно оно расставит всё по своим местам.
Оно безжалостно смоет позолоту с пустых, хоть и титулованных текстов, и проявит, как старую фотографию, истинную глубину тех, что были написаны в тишине, без оглядки на моду и конъюнктуру.
И вот перед этим судьёй мне бы хотелось держать ответ достойно.
Так что я, пожалуй, продолжу свой неспешный разговор со временем. Через своих героев, через их судьбы, ошибки и прозрения. Пусть молодые штурмуют бастионы, это их право и их прекрасная миссия.
А я побуду в арьергарде.
Буду хранить огонь в очаге, штопать прохудившиеся смыслы и варить крепкий, честный бульон из настоящих историй.
Может, это не так эффектно, как победный салют.
Но, ей-богу, куда теплее.
И, как мне кажется, нужнее.
И вот тут-то и кроется главный юмористический парадокс моего нынешнего бытия.
Всю жизнь я, как и многие, стремилась к признанию.
Чтобы заметили, оценили, похлопали по плечу.
А теперь, когда частично это признание есть — вот оно, в письмах, в приглашениях, в тёплых словах жюри, — я от него прячусь, как от назойливой осенней мухи.
Не потому что я стала лучше или мудрее.
Нет.
Просто фокус сместился.
Раньше камера моего внимания была направлена вовне, на зрительный зал.
А теперь она развернулась на сто восемьдесят градусов и смотрит внутрь.
И то, что я там вижу, — этот бурлящий, хаотичный, прекрасный и ужасный мир зарождающихся сюжетов — оказалось куда интереснее любого гала-концерта.
Это похоже на то, как старый морской волк, обошедший все океаны и видевший все порты, вдруг покупает домик у маленького лесного озера и находит высшее счастье в том, чтобы наблюдать за утками.
Со стороны — чудачество.
А для него — обретение смысла.
Он уже всё доказал морю.
Теперь ему важно договориться с тишиной.
Так и я.
Я уже доказала рингу, что умею держать удар.
Хватит.
Теперь у меня другая задача, куда более сложная:
доказать чистому листу, что я достойна его белизны.
А это, доложу я вам, экзамен посерьёзнее любого конкурса.
Тут не схитришь, не возьмёшь жюри харизмой.
Лист видит тебя насквозь.
Любую фальшь, любую лень, любую попытку пойти по проторенной дорожке он чувствует мгновенно.
И отвечает мёртвой тишиной.
Поэтому, дорогие мои, я не еду.
Я остаюсь на своём самом главном, самом сложном и самом честном конкурсе.
Где единственный участник — я.
Единственный судья — моя совесть.
А главный приз — строчка, от которой у незнакомого человека где-то за тысячи километров вдруг перехватит дыхание.
И ради такого приза, поверьте, стоит пропустить все фанфары мира.
Ведь настоящий бой идёт не на сцене под светом софитов, а здесь, в тишине кабинета, один на один с белым листом, который ждёт не победителя, а честного рассказчика.
Сирень за окном согласно кивает лиловыми кистями, и я улыбаюсь ей в ответ, потому что она, как и я, просто цветёт, не соревнуясь с другими цветами.
Она просто дарит свой аромат миру, и в этом её высшая, неконкурсная победа.
А мне пора — мой майор на балконе докурил и, кажется, что-то решил, и я обязана это услышать.
С любовью и неизменным уважением,
Ваша Лада Эль.
