Алхимия письменного стола
или
Откуда берутся книги
Майское солнце 2026-го года нахально заглядывает в окно моего кабинета, играет бликами на корешках книг, на стопках рукописей, на экране ноутбука. Воздух пахнет сиренью и свежесваренным кофе.
Мне шестьдесят пять, и недавно до меня долетел любопытный шёпот, переходящий в гул: «Как она это делает? Откуда столько книг за такое короткое время? Не иначе как сговорилась с музами оптом или наняла бригаду литературных эльфов!»
Что ж, друзья мои, злопыхатели и просто любопытствующие, давайте я приоткрою дверь в свою творческую лабораторию. Только осторожно, не споткнитесь о разбросанные черновики. И нет, эльфов вы здесь не найдёте. Разве что домового, который вечно прячет нужную флешку.
Вы видите книгу, которая вышла в свет сегодня.
Для вас её история началась с первой страницы.
А для меня?
Для меня она могла начаться двадцать, а то и тридцать лет назад.
Писательский труд — это не спринт, это марафон с элементами паркура по пересечённой местности собственной души.
Каждая книга — это не гриб, выскочивший после дождя.
Это дуб, который рос десятилетиями.
Сначала был крошечный жёлудь — идея, случайная фраза, обрывок сна.
Потом он пустил корни — заметки на салфетках, файлы в папке с названием «Разобрать когда-нибудь», диктофонные записи, наговоренные во время прогулки по лесу, когда слова сами рвались наружу, а руки были заняты собачьим поводком.
Помните «Свирель для печального ангела»?
Вы увидели её главы в сети в 2022-м.
А я до сих пор слышу эхо своих шагов по осеннему парку, когда надиктовывала целые куски в старенький Google Keep. Да-да, ещё в 2013-м, когда голосовой ввод был диковинкой, почти магией. Эта книга — живой организм, она дышит, меняется, и я до сих пор с ней спорю, переписываю, ищу ту самую, единственно верную ноту.
Так что, когда она выйдет в бумаге, знайте:
её история куда длиннее, чем дата на титульном листе.
А бывает, работаешь над одним, а из-под пера лезет совсем другое. Копаешься в архивах для саги о роде, о «Пушкарях» (а это, на минуточку, началось в 2011-м!), изучаешь реформы Екатерины Великой, потому что они коснулись твоих предков, и вдруг… бац! Императрица оживает. Она смотрит на тебя с портрета и начинает рассказывать свою историю. Не ту, парадную, а свою, женскую, настоящую. И ты, как послушный секретарь, создаёшь папочку «Фике» и складываешь туда эти новеллы. Они копятся, как сокровища в шкатулке. А потом ты открываешь её — и вот, готовая книга.
Написана за год?
Не смешите мои седины!
Она просто ждала своего часа.
Скоро опубликую!
Или вот «Болдинский палимпсест».
Эта история началась ещё со школьного сочинения о Пушкине! Потом был институт, научная работа… Текст лежал, зрел, как хорошее вино. В 2019-м я начала его собирать, а пандемия добавила ему новую, неожиданную главу — «Болдинскую осень» ковидного года. Он обрастал юмором, деталями, жизнью.
И вот сейчас, в 2026-м, я ставлю в нём последнюю точку.
Но разве можно сказать, что он написан сейчас?
Скоро опубликую!
Мой рабочий стол похож на пульт управления многорукого божества.
Здесь я пишу главу для «Учебника по стихосложению», который вырос из двух рукописных томов и многолетней педагогической практики.
Там — набрасываю смешной рассказ про пацанёнка Кольку к очередному празднику.
В соседнем файле переписываю диалоги для «Волчьих Святок», пытаясь поймать тот самый, древний, почти забытый говор, от которого по коже бегут мурашки.
Произведения — как дети.
Одного вынашиваешь девять месяцев, другого — девять лет.
Они растут параллельно.
Переплетаются.
Спорят друг с другом.
Герой из одной новеллы может вдруг заглянуть в другую, чтобы передать привет.
Рассказы, написанные для разных конкурсов и дат, вдруг складываются в единое полотно, как «Женщины, которые держали небо» или «Солнце на штыках». Ты просто в какой-то момент видишь общую нить и сшиваешь их воедино.
Так что, когда вы видите несколько моих книг, вышедших почти одновременно, не думайте, что я открыла портал в литературное измерение. Просто несколько моих «детей», которые росли и зрели годами, наконец-то собрались и решили выйти в свет все вместе.
Такой вот у них случился выпускной.
А я…
Я просто сижу за столом.
Пью свой кофе.
Слушаю, как за окном шумит май.
И записываю истории, которые просятся на бумагу.
Иногда до утра.
Иногда до дрожи в руках.
Это не волшебство.
Это просто жизнь.
Судьба писателя.
И, знаете, я бы не променяла её ни на какую другую.
А за окном уже вечереет.
Тени становятся длиннее, гуще, и в них прячутся новые сюжеты.
Сирень пахнет острее, настойчивее, будто торопит.
Мой домовой, кажется, нашёл-таки ту самую флешку и теперь с невинным видом подмигивает мне из-под стола. Он-то знает, что на ней — не просто файлы. На ней — концентрат бессонных ночей, десятки чашек остывшего кофе и километры исхоженных в раздумьях дорог.
Это похоже на работу фермера.
Вы видите урожай, собранный осенью, и цокаете языком:
«Вот повезло с годом!»
А фермер помнит, как он вспахивал мёрзлую землю,
как отбирал семена,
как молился о дожде и с тревогой смотрел на тучи, грозящие градом.
Он помнит каждый росток.
Так и я помню «рождение» каждого своего героя.
Вот, например, «12 теней Рождества».
Думаете, я сажусь и пишу их в декабре, под настроение?
Как бы не так!
Идеи для этих историй я собираю весь год.
Услышанная в автобусе фраза,
старая фотография на блошином рынке,
рассказ соседки о её прабабке — всё идёт в копилку.
Это маленькие угольки, которые тлеют месяцами,
чтобы в канун праздника вспыхнуть ярким пламенем.
А потом начинается самое мучительное и сладкое — огранка.
Переписываешь снова и снова,
ищешь то самое слово,
которое зазвенит, как колокольчик на морозе.
Или произведения о подростках.
Это же не просто выдумка.
Это сотни часов бесед, лекций, споров до хрипоты.
Это попытка понять, чем они дышат, что их ранит, что заставляет смеяться.
Каждая глава —
это конспект реальной встречи, переплавленный в художественный текст.
Они выходят в 2026-м,
но зачаты были в гуле школьных коридоров
и в тишине кабинетов психологической помощи много лет назад.
Иногда процесс напоминает археологические раскопки.
Ты начинаешь копать в одном месте — скажем, историю своего рода, — а находишь целый культурный пласт, который к твоей семье вроде бы и не относится, но он настолько живой и яркий, что его невозможно бросить.
Так из заметок на полях «Пушкарей» выросли «Корни на Стояновом колодезе».
Это не продолжение,
это другая ветвь того же могучего дерева, которое я ращу с 2011 года!!!
Так что, дорогие мои, никакого секрета нет.
Есть только труд, помноженный на время.
И любовь.
Без неё ничего не вырастет.
Мои книги — это не моментальные снимки,
это мозаичные панно, которые я собираю по кусочку, год за годом.
Один камушек — из юности,
другой — из вчерашней газеты,
третий — из сна.
И когда меня спрашивают, не устала ли я, я улыбаюсь.
Разве может устать река, которая течёт к морю?
Разве может устать дерево, которое тянется к солнцу?
Пока есть истории, которые хотят быть рассказанными,
и пока есть хотя бы один человек, которому нужно их услышать, —
моя работа не закончится.
А теперь извините.
Кофе допит, сирень за окном почти растворилась в сумерках.
Пора возвращаться к столу.
Где-то там, в мерцании курсора, меня уже заждался один упрямый герой, с которым нам предстоит очень долгий и непростой разговор. И кто знает, может, именно этот разговор через пару лет станет книгой, которую вы возьмёте в руки.
А ведь каждый такой разговор — это поединок.
С персонажем, с материалом, с самим собой.
Герои — народ упрямый, своевольный.
Они не любят, когда их загоняют в рамки сюжета.
Они сопротивляются, пытаются жить своей жизнью, ломают твои гениальные планы и уводят повествование в такие дебри, из которых, кажется, и не выбраться.
И ты идёшь за ними, споришь, уговариваешь, а иногда просто сдаёшься на милость победителя.
Потому что в этой борьбе рождается правда.
Та самая, которая потом заставляет читателя плакать или смеяться,
узнавая в вымышленном персонаже себя.
Это и есть та самая «многозадачность», о которой шепчутся.
Это не десять дел одновременно.
Это десять миров, которые живут в тебе параллельно.
Утром ты пьёшь чай с императрицей,
днём — чинишь с пацанёнком Колькой рогатку,
а вечером слушаешь исповедь солдата, вернувшегося с войны.
Они не мешают друг другу.
Наоборот.
Они обогащают друг друга, перебрасываются невидимыми мостиками.
Мудрость, почерпнутая в старинных летописях,
вдруг помогает найти нужные слова для современного подростка.
А залихватская шутка Кольки неожиданно разряжает слишком пафосную сцену в исторической новелле.
Мой архив — это не кладбище забытых текстов.
Это питомник.
Здесь в своих папках-горшочках дремлют сотни «саженцев».
Какие-то из них так и останутся набросками, другие ждут своего часа, своей «погоды». Иногда достаточно одной искры — новой книги, фильма, разговора, — чтобы сухой, казалось бы, черновик вдруг дал зелёный росток. И тогда начинается бурный рост.
Вот почему может показаться, что книга написана «на одном дыхании».
Дыхание-то одно, но копилось оно годами.
Взять, к примеру, «Священные ремёсла души».
Это же чистая мозаика из встреч, наблюдений, подслушанных историй.
Каждый рассказ — это реальный человек, чья судьба меня зацепила.
Я записывала их истории, не думая о книге.
Просто чтобы не забыть, чтобы сохранить.
А потом, перечитывая, вдруг увидела, что все они — об одном.
О невидимом труде души, о том, как люди, несмотря ни на что, сохраняют в себе свет.
И рассказы сами сложились в книгу, как будто только этого и ждали.
Так что, когда вы видите на обложке год издания «2026», знайте:
это лишь верхушка айсберга.
Это дата, когда корабль спустили на воду.
А сколько его строили на верфи,
сколько раз переделывали чертежи,
сколько бессонных ночей провели над ним мастера —
об этом знает только капитан.
Иногда мне кажется, что я не пишу книги, а просто слушаю.
Слушаю шёпот времени,
голоса предков,
смех детей на улице,
тишину старых домов.
А потом просто перевожу всё это на человеческий язык.
Работа переводчика, не более.
Но, чёрт возьми, какая же это увлекательная работа!
И пока у меня есть слух и силы держать перо — или стучать по клавиатуре, —
я буду продолжать.
А теперь точно всё.
Герой ждёт.
Он смотрит на меня с экрана, и в его глазах немой укор:
«Ну, долго ещё? У нас тут, между прочим, судьба решается!»
И он прав.
Пора.
За работу.
А работа эта, знаете ли, сродни работе реставратора.
Тебе в руки попадает старый, потемневший от времени холст — идея, воспоминание, сюжетный ход.
И ты начинаешь, слой за слоем, снимать наносное, чужое, фальшивое.
Расчищаешь, пока не проступит подлинный цвет, живой мазок, тот самый нерв, который и заложил в него когда-то сам автор — Жизнь.
Иной раз кажется, что всё, полотно испорчено, ничего уже не спасти.
Опускаются руки.
Хочется забросить всё в дальний угол и начать с чистого листа.
Но потом ты выпиваешь чашку обжигающего чая, смотришь в окно на вечный, невозмутимый ход бытия — на кошку, лениво переходящую дорогу, на мальчишку, гоняющего мяч, — и понимаешь: нельзя.
Не имеешь права.
Потому что если не ты, то кто вернёт этому холсту его голос?
И ты возвращаешься.
Берёшь самый тонкий инструмент — слово — и продолжаешь свою кропотливую, почти ювелирную работу.
Иногда на один абзац уходит целый день.
Ты перебираешь десятки синонимов, меняешь слова местами, вслушиваешься в ритм фразы, как музыкант в мелодию.
Должно звучать.
Должно дышать.
Должно пахнуть — порохом, или прелой листвой, или свежеиспечённым хлебом.
Читатель не должен видеть твоих усилий.
Он должен просто войти в этот мир и поверить в него с первого шага.
Легко, играючи.
А за этой лёгкостью — тонны переписанной «руды», бессонные ночи и вечный внутренний диалог: «А так — правда? Так — честно?»
Вот почему я часто пишу несколько произведений параллельно.
Это не попытка угнаться за двумя зайцами.
Это способ сохранить свежесть восприятия.
Когда глаз «замыливается» на одном тексте,
когда ты перестаёшь видеть его недостатки, лучший способ — переключиться.
Уйти в другую эпоху, вжиться в шкуру другого героя.
Пожить его жизнью день, неделю.
А потом, вернувшись к первому тексту, ты вдруг видишь его совершенно по-новому, как будто чужими глазами.
И сразу становится ясно, где фальшь, где картонные декорации,
а где — настоящая, живая плоть.
Это как севооборот в земледелии.
Нельзя сажать одно и то же на одном поле годами — земля истощится.
Так и душа писателя.
Сегодня ты засеваешь поле исторической сагой,
завтра — лёгкой юмористической повестью,
послезавтра — острой психологической драмой.
Они питают друг друга.
Юмор не даёт драме скатиться в беспросветную чернуху,
а глубина исторического романа придаёт вес и объём даже самому незатейливому рассказу.
И знаете, что самое забавное?
Иногда герои начинают ходить друг к другу в гости без спроса.
Серьёзный профессор из «Палимпсеста» вдруг отпускает шуточку в стиле Кольки, а суровая воительница из «Волчьих Святок» на минуту задумывается с той же печальной мудростью, что и героиня «Женщин, которые держали небо».
И я не гоню их.
Я наблюдаю за этим с улыбкой.
Значит, они живые.
Значит, они уже не просто мои марионетки, а самостоятельные личности, живущие в большом, общем мире, который я для них создала.
Так что не ищите здесь конвейера или фабричного производства.
Моя мастерская — это старомодная, штучная работа.
Здесь нет универсальных лекал и штампованных деталей.
Каждая книга — это ручная сборка.
С любовью, с сомнениями, с яростью и нежностью.
И если несколько из них выходят в свет почти одновременно, это просто означает, что несколько долгих, сложных проектов наконец-то подошли к финалу. Как корабли, которые строились на разных стапелях, но по воле случая и попутного ветра вышли в открытое море в один день.
А впереди — новые горизонты.
Новые неоткрытые острова сюжетов.
И я уже чувствую, как солёный ветер перемен треплет мои волосы.
И это лучшее чувство на свете.
Чувство, когда горизонт не пугает своей безбрежностью, а манит.
Когда ты не знаешь, что ждёт тебя за следующей волной, но точно уверен — там будет история. И ты уже готовишь снасти: блокнот, диктофон, обострённое до предела внимание к деталям. Потому что океан Времени постоянно выбрасывает на берег свои сокровища: обрывки чужих судеб, старинные легенды, забытые слова, которые вдруг начинают светиться изнутри, требуя, чтобы их вернули к жизни.
Моя работа — это работа пляжного бродяги, кладоискателя.
Я хожу по кромке прибоя, где настоящее встречается с прошлым,
и собираю то, что вынесло волной.
Вот гладкий, обточенный морем камушек — это готовый афоризм, который можно вложить в уста мудрого старика.
Вот причудливая коряга, похожая на зверя, — это завязка для мистической новеллы.
А вот осколок цветного стекла, играющий на солнце, — это яркая деталь, «якорь реальности», который сделает вымышленный мир осязаемым.
Запах мокрого песка, крик чайки, солёные брызги на губах — всё идёт в дело.
Иногда я чувствую себя медиумом.
Не в мистическом, а в самом прямом, посредническом смысле.
Голоса тех, кто жил до меня, звучат так отчётливо, что кажется, будто они стоят за плечом и диктуют.
Особенно когда работаешь с архивами, со старыми письмами, дневниками.
Пыльные страницы начинают дышать.
Чернила, выцветшие от времени, обретают цвет.
И ты уже не просто исследователь, ты — свидетель.
Твоя задача — не исказить, не приукрасить, а дать этому голосу прозвучать сегодня, донести его боль, его радость, его надежду до тех, кто живёт сейчас.
Это огромная ответственность.
И огромная честь.
Поэтому я так одержима языком.
Это результат многочасовых погружений в диалектологические словари, в фольклорные записи. Я пытаюсь поймать музыку речи, её внутренний ритм. Ведь каждый человек говорит по-своему. Солдат, вернувшийся с передовой, будет рубить фразы, как дрова, — коротко, точно, без лишних прилагательных. Старуха-травница из глухой деревни будет говорить напевно, пересыпая речь пословицами и древними, как мир, образами. А городской подросток будет жонглировать сленгом, как циркач, пряча за этой бравадой свою ранимость. Найти для каждого свой голос — вот высший пилотаж. И самая увлекательная игра.
Иногда я завидую художникам или композиторам. Они могут выразить то, что невыразимо словами. Но потом я вспоминаю, что у меня тоже есть своя палитра, своя симфония. Это интонации, паузы, недомолвки. Это то, что прячется между строк. Это тот подтекст, который читатель считывает не умом, а сердцем. И когда это удаётся, когда приходит отзыв: «Я плакал над этой страницей» или «Я почувствовал запах того самого яблоневого сада из вашего рассказа», — я понимаю, что всё не зря. Значит, мост построен. Значит, контакт состоялся.
Кстати, ко многим произведениям я написала музыку. Очень помогает дирижерское образование. Обязательно послушайте.
Если уж совсем честно, то я не знаю, «когда» я пишу. Я пишу всегда. Когда еду в маршрутке, в лифте, когда стою в очереди за хлебом, когда разговариваю с подругами. Я постоянно нахожусь в режиме «записи». Мой внутренний диктофон никогда не выключается. А время, проведённое за столом, — это уже не столько создание, сколько расшифровка, обработка и монтаж того, что было собрано в течение жизни.
И нет здесь никакого героизма или самопожертвования.
Это просто способ дышать.
Единственно возможный для меня.
Как для птицы — летать, а для рыбы — плавать.
Заберите у меня возможность писать — и я задохнусь.
Так что не удивляйтесь, если завтра вы увидите ещё одну новую книгу с моим именем на обложке. Просто знайте: это не спринтерский забег. Это ещё один корабль, который долго-долго строили в тихой гавани моей души, наконец-то вышел в большое плавание. И я уже стою на его капитанском мостике, смотрю на новый, ещё не изведанный горизонт и улыбаюсь.
Потому что путешествие продолжается.
И это, чёрт возьми, прекрасно.
Прекрасно, как первый глоток утреннего кофе, когда впереди целый день, ещё не исписанный, чистый, полный возможностей.
Прекрасно, как ощущение твёрдой палубы под ногами после долгого шторма.
Это чувство не триумфа, а скорее глубокого, спокойного удовлетворения.
Ты сделал свою работу.
Ты вывел корабль из гавани.
Теперь его судьба — в руках океана и тех, кто встретит его в дальних портах.
А твоя задача — уже закладывать новый киль на стапелях.
Этот конвейер идей, этот вечный двигатель сюжетов внутри —
он ведь не от хорошей жизни.
Он от обострённого, порой до боли, чувства времени.
В шестьдесят пять ты особенно остро понимаешь, что ресурс не бесконечен.
И столько ещё хочется успеть рассказать!
Столько голосов звучит в тебе, требуя выхода.
Голоса забытых предков, нерождённых детей,
героев, которые так и не стали героями,
женщин, чьи истории растворились в быте, как соль в воде.
И ты становишься их рупором, их последним шансом быть услышанными.
Это подгоняет лучше любого дедлайна.
Поэтому мой рабочий день не нормирован.
Вдохновение — дама капризная, она не приходит по расписанию с девяти до шести.
Она может вломиться в три часа ночи, выдернуть из сна и потребовать: «Записывай, пока не забыла!»
И ты диктуешь это на телефон. Это сейчас.
А раньше спала с блокнотиком и карандашом.
А еще раньше — спотыкаясь, бредёшь к столу, включаешь лампу и пишешь, пишешь, пока не отпустит. А утром смотришь на исписанные страницы и не всегда можешь поверить, что это сделал ты.
Будто кто-то водил твоей рукой.
Или наоборот.
Бывают дни глухой, вязкой тишины.
Когда слова становятся чужими, неповоротливыми, как камни.
Ты садишься за стол, смотришь на пустой лист, и он смотрит на тебя в ответ своей белой, безжалостной пустотой.
Это называется «писательский блок».
Звучит красиво, а на деле — тоска смертная.
В такие дни я не насилую себя.
Я иду «в люди».
Не за сюжетами, нет.
Просто жить.
Чинить кран, слушать ворчание соседки, играть с дворовым щенком.
Я наполняю себя жизнью в её самых простых, самых земных проявлениях.
И это работает.
Рано или поздно внутренний колодец снова наполняется,
и жажда писать возвращается, ещё более сильная, чем прежде.
Ведь в конечном счёте, все великие темы —
любовь, смерть, предательство, подвиг — они не в книгах.
Они вот здесь, вокруг.
В том, как мать смотрит на своего спящего ребёнка.
В том, как старик гладит потрескавшуюся скамейку, на которой когда-то сидел с женой.
В том, как мальчишка, сжав кулаки, идёт мириться с другом после ссоры.
Моя задача — лишь подобрать к этому правильные линзы,
чтобы и другие смогли разглядеть в обыденном — вечное.
Иногда меня упрекают в излишней детализации, в «копании в мелочах».
Но ведь именно из этих мелочей и соткана ткань бытия!
Запах антоновских яблок может рассказать о потерянном рае детства больше,
чем три страницы описаний.
Скрип половицы в пустом доме может оглушить сильнее выстрела.
А случайное прикосновение руки —
стать точкой невозврата в отношениях двух людей.
Я верю в магию деталей.
Они — те самые крючочки,
которыми текст цепляется за душу читателя и уже не отпускает.
Так что, когда вы в следующий раз возьмёте в руки книгу — мою или любого другого автора, — просто представьте на миг, какой путь она прошла, прежде чем попасть к вам.
Это не просто бумага и типографская краска.
Это концентрат чьей-то жизни.
Чьих-то бессонных ночей, озарений, сомнений и надежд.
Это попытка одного человека поговорить по душам с другим,
которого он никогда не увидит.
И если этот разговор состоится,
если вы, закрыв последнюю страницу, почувствуете, что мир стал чуточку объёмнее,
а вы сами — чуточку лучше поняли себя и других, —
значит, всё было не зря.
Значит, и мой корабль доплыл по назначению.
А я… я уже закладываю новый.
Ведь горизонт всё так же манит.
И впереди ещё столько историй.
Лада Эль.
Автор, который записывает жизнь…
