Международный литературный конкурс на лучший женский рассказ «НОВЫЕ АМАЗОНКИ-2026»
Организатор — Литературная группа «Новые амазонки»
Дедлайн — 15 мая
Конкурс на лучший женский рассказ на тему «История женского рода» для тех, кому интересно сочетание частного и глобального в развитии женского характера, в конкретной женской судьбе, кому интересны новые черты быстро меняющейся эпохи и никогда не прерывающийся диалог поколений женщин, влияние национальных традиций (или напротив, цифровая унификация) на предпочтения, настроения, выбор и, в конечном итоге, судьбу женщин сегодня.
К участию приглашаются писательницы, живущие в России или за ее пределами, пишущие на русском языке, члены творческих союзов и объединений.
Лауреатам конкурса будут вручены дипломы и ценные подарки.
Лучшие рассказы будут опубликованы в сборнике женской прозы «История женского рода».
Направлять рукописи в формате Word с указанием имени (ФИО), возраста, профессии, почтового адреса, эл. почты автора объемом не более 20 000 знаков по адресу: newamazons2021@mail.ru
Сопредседатели Оргкомитета конкурса «Новые амазонки»
Светлана Василенко, прозаик, кинодраматург, Первый секретарь Правления Союза российских писателей
Надежда Ажгихина, прозаик, журналист, член Союза российских писателей и Союза писателей Москвы
1
26 апр
Рассказ
Эхо Забытых Зеркал
Знаете, иногда кажется, что мир сговорился против тебя. Вот ты сидишь, окруженная гаджетами, новостями, бесконечным потоком информации, и чувствуешь себя… пустой. Именно так я себя и чувствовала. И вот, в один из таких дней, когда даже кофе не спасал от вселенской тоски, я вспомнила о нём. О старом доме прабабушки. Он стоял в глуши, в нашей родовой деревне, куда даже мобильная связь добиралась с трудом. Идеальное место, чтобы сбежать от себя и от мира. Я собрала минимум вещей, закинула в багажник ноутбук (привычка, знаете ли, вторая натура) и отправилась в путь. Дорога была долгой, пыльной, но с каждым километром я чувствовала, как напряжение отпускает меня.
Дом встретил меня запахом пыли, старого дерева и чего-то неуловимо-сладкого, словно засушенные травы хранили в себе ароматы давно минувших лет. Я открыла окна, впуская свежий воздух, и принялась за уборку. И вот, в самом дальнем углу чулана, под ворохом старых тряпок и пожелтевших газет, я наткнулась на него. Оно было огромным, в тяжелой, резной раме, потемневшей от времени. Зеркало. Его поверхность была мутной, словно покрытой вековой дымкой, но даже сквозь неё проглядывали причудливые узоры, вырезанные в дереве. Я осторожно прикоснулась к холодной поверхности. И тут же почувствовала легкое головокружение, словно земля ушла из-под ног. В ушах зазвучал странный шепот, неразборчивый, но такой отчетливый, словно кто-то говорил прямо мне в голову. Я отдернула руку, сердце колотилось как сумасшедшее. Что это было? Усталость? Воображение? Или… что-то еще? Я попыталась рационализировать: старый дом, пыль, духота, вот и мерещится всякое. Но шёпот не уходил, он вибрировал где-то на грани слуха, словно невидимая нить тянулась из глубины веков. Я решила, что мне нужен отдых. Приготовила себе чай, села у окна, наблюдая, как солнце садится за верхушки деревьев. Но мысли все возвращались к зеркалу. Словно оно звало меня.
Когда стемнело, я взяла фонарик и снова пошла в чулан. Зеркало стояло там же, огромное и молчаливое. Я подошла ближе, и на этот раз не стала прикасаться. В мутной поверхности, словно в застывшей воде, я пыталась разглядеть хоть что-то. И вдруг… В отражении, сквозь вековую пыль и темноту, я увидела не себя. Не свое усталое лицо, не свои растрепанные волосы. Там был смутный женский силуэт. Он был одет в старинное платье, фасон которого я не могла разобрать, но чувствовала, что это что-то очень давнее. Силуэт был нечётким, словно сотканным из тумана, но его присутствие было неоспоримым. И тут зеркало начало светиться. Шёпот усилился, превратившись в многоголосый хор, словно сотни голосов заговорили одновременно, но ни одного слова я не могла разобрать. Мороз пробежал по коже. Это было не воображение. Это было… реально. И очень, очень страшно. Но одновременно — невероятно притягательно. Словно я стояла на пороге великой тайны, которая ждала меня целые века.
Ночь после встречи с зеркалом была беспокойной. Сны были яркими, обрывочными, полными образов из прошлого. Я проснулась с ощущением, что провела целую жизнь где-то там, за гранью реальности. Зеркало звало, и я должна была ответить.
Первым делом я достала старую коробку, которую дядя Паша оставил мне перед смертью. Всю жизнь собирал обрывки информации о нашем роде, вел записи, клеил вырезки из газет. И рассказывал. Я в детстве слушала его рассказы с замиранием сердца и называла его «архивариусом». Теперь я понимала, что он был пророком. В коробке лежали пожелтевшие письма, старые фотографии, выцветшие генеалогические древа, нарисованные от руки. И среди всего этого — тетрадь. В ней дядя Паша, а вернее его жена, Мария Никитична, (дядя Паша с войны вернулся слепым) аккуратным почерком записывала всё, что они узнавали о наших предках. Именно там я впервые, учась в начальных классах, увидела имя: Лотарев. И рядом — Игорь-Северянин. Король поэтов. Мой родственник. Седьмая вода на киселе, но все же.
Я читала, не отрываясь. О деде поэта, Петре Ефимовиче Лотареве, владимирском мещанине. О бабушке Пелагее Леонтьевне, крестьянке из Новоселок. О матери Игоря, Наталье Степановне Лотаревой, урожденной Шеншиной. Дворянский род. Щигры, Курская область. И тут же — связь с Афанасием Фетом, который тоже был Шеншиным. Его борьба за возвращение дворянства, его навязчивая идея. И жена Фета, Мария Петровна Боткина, сестра знаменитого доктора.
Моя голова шла кругом. Это был не просто список имен, это была целая вселенная, разворачивающаяся передо мной. Крестьяне, мещане, дворяне, поэты, врачи, историки… Карамзин, потомок татарского мурзы Кара-Мурзы. Все они были частью меня. Все они были моим родом.
Я перебирала письма. И вдруг, среди вороха бумаг, я наткнулась на небольшой, сложенный вчетверо листок. Он был без даты, без подписи, но почерк был явно женским. И там было всего несколько строк: «Пусть зеркало покажет тебе то, что скрыто. Оно — ключ. Оно — нить, связующая времена. Оно — глаза предков».
Сердце забилось сильнее. Зеркало. То самое зеркало. Значит, оно не просто старый предмет. Оно — портал. Оно — хранитель.
Я снова пошла в чулан. Зеркало стояло там же, но теперь оно казалось другим. Не таким пугающим, как вчера, а скорее… ожидающим. Я подошла ближе, и на этот раз не было ни головокружения, ни шёпота. Только тишина. Я посмотрела в мутную поверхность, пытаясь увидеть что-то, что-то конкретное. И оно появилось. Сначала смутно, потом все чётче и чётче. Образ молодой крестьянки. Её лицо было обветренным, но красивым, с высокими скулами и ясными, немного испуганными глазами. На голове — платок, на плечах — простая домотканая рубаха. Она стояла у колодца, держа в руках ведро, и смотрела прямо на меня. С удивлением. И лёгкой тревогой.
Это была Агафья. Моя прапрабабушка. Я знала это интуитивно, без всяких доказательств. Она была реальна. Она была здесь, в этом зеркале, и смотрела на меня сквозь века. И в её глазах я видела не только удивление, но и немой вопрос. Словно она спрашивала: «Кто ты? И зачем ты пришла?»
Я протянула руку к зеркалу, но не осмелилась прикоснуться. Между нами была невидимая преграда, но связь была ощутима. Я чувствовала её присутствие, ее дыхание, её жизнь. И в этот момент я поняла: это не просто история рода. Это моя история. И я должна её разгадать.
С этого дня моя жизнь изменилась. Я больше не искала уединения, я искала ответы. Зеркало стало моим окном в прошлое, а записи дяди Паши — картой, ведущей по лабиринтам времени. Я проводила часы перед зеркалом, наблюдая за Агафьей. Она жила простой, но полной жизнью. Я видела, как она встает на рассвете, доит корову, работает в поле, готовит еду на печи. Её руки были сильными, мозолистыми, но движения – грациозными. В её глазах читалась мудрость, накопленная поколениями, знание земли, трав, неба. Она умела слушать природу, понимать её знаки. Я видела, как она лечит соседей травами, как утешает плачущих детей, как поет старинные песни, от которых щемило сердце. Но не всё было безоблачно. Я видела её слезы, её отчаяние. Я видела её трагическую любовь к молодому парню, который ушёл на войну и не вернулся. Я видела, как она, несмотря на горе, продолжала жить, работать, растить детей. Она была воплощением женской стойкости, выносливости, несломленной воли. Она была настоящей амазонкой, сражающейся за свою жизнь, за свою семью, за своё место под солнцем.
Параллельно я погружалась в мир дворянских ветвей рода. Шеншины, Лотаревы, Боткины. Это был совершенно другой мир — балы, салоны, поэтические вечера, интриги, ожидания. Я читала о Наталье Степановне Лотаревой, матери Игоря-Северянина. Она была образованной, чувствительной женщиной, но в её глазах всегда читалась лёгкая грусть. Словно она несла на себе бремя своего рода, его ожиданий, его ограничений. Я видела её за роялем, её тонкие пальцы скользили по клавишам, извлекая меланхоличные мелодии. Она была связана с миром искусства, литературы, но при этом чувствовала себя запертой в золотой клетке.
И вот однажды, когда я сидела перед зеркалом, пытаясь понять, что связывает этих двух таких разных женщин — крестьянку Агафью и дворянку Наталью Степановну, — произошло нечто удивительное. В зеркале появились обе. Агафья стояла у колодца, а Наталья Степановна сидела за роялем. Они не видели друг друга, но их образы были рядом, словно две параллельные реальности, существующие в одном пространстве. И в их глазах, таких разных по выражению, я уловила нечто общее — невысказанную тоску, глубокую, почти мистическую связь, которая выходила за рамки социального положения и времени. Это было нечто большее, чем просто кровное родство. Это была общая женская доля, общая сила, общая боль. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это было не просто наблюдение, это было откровение. Зеркало не просто показывало мне картинки из прошлого, оно раскрывало глубокие, невидимые связи.
В этот же день, разбирая старые вещи в прабабушкином сундуке, я нашла небольшую, искусно вырезанную из дерева шкатулку. Она была заперта, но ключ нашелся тут же, висящий на тонкой цепочке, спрятанной под подкладкой. Внутри лежали высушенный, почти рассыпавшийся в прах цветок и крошечная, пожелтевшая записка. Почерк был тот же, что и на листке, найденном ранее: «Пусть зеркало покажет тебе то, что скрыто». Но в этот раз было продолжение, написанное более мелким, торопливым почерком: «И помни: не все, что видишь, есть истина. Истина – в сердце».
Я сжала записку в руке. Цветок, должно быть, был тем самым, что Агафья хранила как память о своей утраченной любви. А записка… кто ее написал? И что она означала? Что скрыто? И какая истина в сердце? Я чувствовала, что приближаюсь к чему-то очень важному, к разгадке, которая могла изменить не только мое понимание прошлого, но и мое собственное будущее. Чем глубже я погружалась в историю рода, тем яснее понимала, что женские судьбы были неразрывно связаны с мужскими, влияя на них, формируя их, а порой и спасая от полного забвения. Особенно это стало очевидно, когда я начала изучать жизнь Игоря-Северянина и Афанасия Фета.
Игорь-Северянин, мой дальний родственник, «король поэтов». Его стихи, полные эпатажа и нежности, были отражением его сложной натуры. Но за всей этой мишурой я видела человека, который искал признания, любви, понимания. И его мать, Наталья Степановна, была той невидимой опорой, тем тихим голосом, который поддерживал его в самые трудные моменты. Я видела ее в зеркале, как она читает его первые стихи, как ее глаза наполняются гордостью и тревогой одновременно. Она была его первой музой, его первым критиком, его самым верным слушателем.
Афанасий Фет. Его история была ещё более драматичной. Незаконнорожденный сын богатого помещика Шеншина и немки Каролины Шарлотты Фет. В 14 лет он лишился дворянства, фамилии, всего, что определяло его место в обществе. Это стало для него навязчивой идеей — вернуть утраченное. Всю жизнь он боролся за это, писал прошения, добивался аудиенций. И в этой борьбе его поддерживала Мария Петровна Боткина, его жена. Я видела ее в зеркале. Интеллигентная, сдержанная, с добрыми глазами. Она не была музой в привычном смысле слова, не вдохновляла его на стихи своей красотой. Она была его опорой, его тылом, его надежным прибежищем. Она верила в него, когда никто другой не верил. Она была рядом, когда он отчаивался. Она была той силой, которая позволила ему, в конце концов, добиться своего — Александр II вернул ему дворянское звание и фамилию Шеншин. Но Фет, несмотря на это, до конца своих дней подписывался своей «позорной» фамилией. Словно хотел показать, что истинное достоинство — не в титулах, а в силе духа.
И вот, в один из вечеров, когда я сидела перед зеркалом, погруженная в размышления о судьбах этих великих людей и их женщин, произошло нечто невероятное. В зеркале появились все три женщины: Агафья, Наталья Степановна и Мария Петровна. Они стояли рядом, словно на одной картине, но при этом каждая была в своем времени, в своем пространстве. Агафья — с ведром у колодца, Наталья Степановна — за роялем, Мария Петровна — с книгой в руках. Они не видели друг друга, но их взгляды, полные разных эмоций — Агафьины — мудрости и стойкости, Натальи Степановны — тоски и гордости, Марии Петровны — верности и понимания — были устремлены в одну точку. В меня.
Я почувствовала, как по телу пробежала волна энергии. Это было не просто видение, это было послание. Они пытались мне что-то сказать, передать некое знание, некую мудрость, которая была накоплена ими за века. Их глаза говорили: «Мы здесь. Мы с тобой. Мы — твой род. И мы хотим, чтобы ты поняла». Я закрыла глаза, пытаясь уловить смысл этого безмолвного послания. И когда открыла их снова, образы женщин исчезли. Но их присутствие ощущалось как никогда сильно. Я поняла, что они не просто наблюдают за мной, они активно участвуют в моем поиске. Они — мои проводники, мои наставницы. И они ведут меня к чему-то гораздо большему, чем просто история рода. К чему-то, что касается самой сути женской силы.
Чем глубже я погружалась в историю, тем яснее становилось, что род — это не только светлые страницы, но и тени, ошибки, а порой и проклятия, передающиеся из поколения в поколение. И самым темным пятном в этой истории оказалась связь с Николаем Михайловичем Карамзиным.
Дядя Паша в своих записях упоминал о нем вскользь, как о «дальнем родственнике». Но чем больше я читала о Карамзине, тем больше вопросов возникало. Его татарские корни, его предок — Кара-Мурза, или Черный Мурза. Легенда о нем была смутной, но тревожной. Говорили, что он был могущественным князьком, который ради власти и богатства заключил сделку с темными силами. И что это проклятие легло на весь его род, проявляясь в виде необъяснимых несчастий, внезапных потерь, странных болезней.
Я чувствовала, как по спине пробегает холодок. Неужели это проклятие дошло и до меня? Неужели все эти необъяснимые события в моей жизни, все эти потери, все эти моменты отчаяния — это отголоски древней сделки? Я снова подошла к зеркалу. На этот раз я не ждала образов женщин. Я ждала чего-то другого. И оно появилось. Сначала смутно, потом все четче. Не только женские фигуры, но и мужские. Их лица были искажены страхом, отчаянием, жадностью. Я видела Кара-Мурзу, его глаза горели нездоровым огнем. Я видела других мужчин рода, их лица были измождены, их души — истерзаны. Они были пленниками своих амбиций, своих желаний, своих ошибок.
И тут я поняла. Проклятие касалось не только мужчин. Оно касалось и женщин, которые несли на себе бремя их решений. Женщины, которые любили этих мужчин, рожали им детей, поддерживали их, но при этом страдали от их выбора. Агафья, потерявшая любимого. Наталья Степановна, несущая бремя дворянских ожиданий. Мария Петровна, поддерживающая Фета в его навязчивой идее. Все они, так или иначе, были затронуты этим проклятием, этой незримой нитью, тянущейся из глубины веков.
Зеркало начало мерцать. Образы становились хаотичными, накладываясь друг на друга, превращаясь в калейдоскоп лиц, событий, эмоций. Шепот, который я слышала в первый день, превратился в тревожный гул, словно тысячи голосов кричали одновременно, пытаясь донести до меня какую-то страшную истину. Я чувствовала, что нахожусь на пороге чего-то очень опасного, чего-то, что может поглотить меня целиком. Это было не просто прошлое, это была живая, пульсирующая сила, которая пыталась завладеть мной. Я ощущала ее холодное дыхание на своей коже, ее темную энергию, проникающую в самые глубины моей души.
Паника охватила меня. Я отшатнулась от зеркала, словно от огня. Что мне делать? Как разорвать эту связь? Как снять это проклятие, которое, казалось, было вплетено в саму мою ДНК? Я металась по комнате, пытаясь найти хоть какой-то выход, хоть какой-то ответ. Я перебирала старые книги, народные поверья, пыталась вспомнить все, что говорил дядя Паша. Но ничего не помогало. Все казалось бессмысленным, бесполезным.
И тогда, в один из моментов полного отчаяния, я снова посмотрела на зеркало. Оно все еще мерцало, но уже не так хаотично. Образы стали более четкими, более осмысленными. Я увидела женщин своего рода — Агафью, Наталью Степановну, Марию Петровну. Они стояли рядом, их лица были полны сострадания. Они не говорили, но я чувствовала их поддержку, их понимание. Они протягивали ко мне руки, словно предлагая выбор.
И в этот момент я осознала. Проклятие — это не внешняя сила, не злой рок, который преследует мой род. Это нечто внутреннее. Это стремление к идеалу, к признанию, к власти, которое передавалось из поколения в поколение. Это желание быть кем-то другим, лучшим, чем ты есть на самом деле. Это страх перед собственной сущностью, перед своими слабостями. И это желание, эта погоня за иллюзией, приводила к потере себя, к разрушению, к несчастью.
Я увидела в зеркале не только женщин своего рода, но и себя. Но не ту Ладу, которая сидела сейчас перед ним, а другую. Ту, какой я могла бы стать, если бы поддалась искушению прошлого. Она была одета в роскошные одежды, ее лицо было холодным и отчужденным, в глазах — пустота. Она была успешной, богатой, но абсолютно одинокой. Она была воплощением всех тех амбиций, всех тех желаний, которые так долго преследовали мой род. И этот образ пугал меня до глубины души.
Женщины в зеркале смотрели на меня с немым вопросом. Они предлагали мне выбор. Выбор между тем, чтобы повторить ошибки предков, поддаться искушению прошлого, или разорвать этот порочный круг и создать свою собственную судьбу.
Я глубоко вздохнула. Я посмотрела на свой образ в зеркале — тот, который был полон страха и сомнений. И я поняла, что не хочу быть той женщиной. Я не хочу быть пленницей прошлого. Я хочу быть собой.
Я протянула руку к зеркалу, но не для того, чтобы прикоснуться к нему. Я протянула ее к своему отражению. И сказала: «Я выбираю себя. Я выбираю свою жизнь. Я выбираю свою истину».
В этот момент зеркало перестало мерцать. Образы женщин рода исчезли, но их присутствие ощущалось как никогда сильно. Я чувствовала их благословение, их поддержку. Я увидела в зеркале свое собственное отражение — спокойное, уверенное, полное новой силы. В моих глазах больше не было страха, только решимость. Я поняла, что история рода — это не приговор, а источник мудрости и вдохновения. И что я могу использовать эту мудрость, чтобы создать свое собственное будущее.
Я вернулась в город, но уже не той Ладой, что уезжала. Внутри меня произошла трансформация. Я больше не чувствовала себя потерянной, опустошенной. Я чувствовала себя сильной, наполненной. Я рассказывала о женщинах моего рода не как о жертвах прошлого, а как о героинях, которые, несмотря на все трудности, находили в себе силы жить, любить, творить.
Я поняла, что каждая женщина в моем роду была амазонкой по-своему. Агафья — амазонка земли, сражающаяся за урожай и семью. Наталья Степановна — амазонка духа, поддерживающая искусство и красоту. Мария Петровна — амазонка верности, стоящая рядом с гением. И я — Лада Эль — амазонка слова, которая несет их историю в мир.
Я собрала вокруг себя группу женщин. Они, как и я, искали свои корни, свою силу, свою идентичность. Мы стали называть себя «Новыми амазонками». Мы не сражались с мечами, но наше оружие было не менее мощным: слово, знание, мудрость. Мы учились друг у друга, поддерживали друг друга, создавая новое будущее, свободное от теней прошлого, но помнящее о его уроках.
Однажды, когда мы сидели в моем кабинете, я достала старое зеркало. Оно было уже не таким мутным, как раньше. В его глубине я увидела отражение своих подруг, своих «Новых амазонок». В их глазах я видела надежду, силу и бесконечную мудрость женского рода. Зеркало больше не показывало мне призраков прошлого. Оно стало символом не прошлого, а будущего. Будущего, в котором женщины сами творят свою историю.
Я смотрю на старое зеркало. Оно стоит в моей гостиной, как напоминание о том, откуда я пришла, и как маяк, указывающий путь вперёд. Оно больше не пугает меня. Оно стало моим другом, моим союзником. В его глубине я вижу не только свое отражение, но и отражение всех женщин моего рода, всех женщин мира. Я вижу их силу, их мудрость, их любовь.
Добрый день!
Ваша заявка и рассказ приняты на конкурс "Новые амазонки"-2021.
С уважением Светлана Василенко
