Не хочешь — не слушай, а врать не мешай
из цикла «Девчоночьи вопросы о войне»
В блиндаже, на соломе свернувшись,
Я нередко мечтал в тишине,
Как, в родную столицу вернувшись,
Поведу я рассказ о войне.
Развалюсь на широком диване,
Ароматный «Казбек» закурю
И все то, что обдумал заране,
Слово в слово родным повторю.
Э. Асадов
Я не могу вспомнить, когда впервые осознала, что такое война. Возможно, из детских снов, когда мне не было и четырёх лет. Мне часто снилось, что я бегу к лесу, а меня преследует вражеский танк. Страх пронизывает до самых пяток. Сердце замирает… Но рядом чутко спит папа. Он меня обнимает, а я прошу, чтобы ещё покрепче, чтобы наверняка спас. В такие минуты я любила задавать ему неожиданные для него вопросы.
— Пап, а почему дядя Паша слепой?
— Наш дядя Паша был на войне. С восемнадцати лет. А после Победы… После Победы не сразу закончились бои. Были диверсии, Ладушка… Многие пострадали после войны. С тех пор дядя Паша ничего не видит.
— Как мне его жаль, — простонала я.
— Не одному ему приходится с этим жить… Есть такой поэт Эдуард Асадов. Он тоже получил тяжелейшее ранение осколком снаряда в лицо. Вынужден носить чёрную полумаску на лице.
— Пап, ну ты подумай, тот дядя, нам чужой. А это наш. Родной! — доказывала я.
— Что делать, доча, была война.
— Пап, пап, что это такое война? Какая она? Страшная? Расскажи мне ней по-настоящему! Не как в кино!
— А в кино не страшно?
— Страшно, но не так.
Многого я в то время не знала и не понимала, поэтому вопросы лились сплошным потоком.
— А что не так в кино? А? Маленькая ты ещё, доча. Кроха. Подрастёшь, дядя сам тебе всё расскажет. А пока помогай дяде Паше, чем можешь.
Я и помогала ему, когда приезжала в гости. Бегала за ним хвостиком, то в сарай, то в поле. Хотя он и сам справлялся. До двери от кровати три шага. За дверью, через метр, скрипучая половица, а если под пяткой холодная шляпка от гвоздика, значит справа окно. Палочки у дяди Паши не было. Он ходил, слегка расставив руки. Порой натыкался на что-нибудь. Но, когда был со мной, я была его глазами.
Как-то раз, к двадцатому февраля, меня привезли в гости к дяде Паше в Лотаревку. В маленькую такую деревеньку. Богом забытый уголок в несколько дворов. Как в любой деревне здесь трудились круглый год от зари до зари, времени на разговоры было немного.
Поблизости от Лотаревки находились деревни побольше. На север Ребендер, а на запад — Алисово, дальше — Любимовка... Ближайшая на восток — Кулычево. Отец рассказывал, что когда-то два брата из Кулычева перешли поле, лес и построили себе хату на опушке. Через некоторое время здесь образовалась наша деревенька. По фамилии, а может по прозвищу, или ещё как, братья были Лотаревы. И деревня стала называться Лотаревка.
После сытного обеда, приготовленного тётей Марией Никитичной, я залезла на лежанку русской печки, спрятавшись за шторочку. У меня там были девчоночьи секретики. Слышу, меня зовёт дядя Паша:
— Ладушка. Айда-ка ко мне.
— Бегу, — крикнула я, услышав ласковый голос дядюшки. Шустро спрыгнула с лежанки русской печи, прихватив с собой куколку — подарок на день рождения и через секунду уже прыгала около дядюшки.
Насколько помню себя, в то время я передвигалась по земле только бегом, или прыжками, или танцуя, почему-то всегда на носочках, как балерина. Поэтому коленки были всегда в незаживающих болячках, которые я со смаком раньше времени отдирала и опять ходила, как раненая. А обувь вся была протёрта до дыр через несколько дней носки.
— У меня настроение сегодня особенное, — сказал дядя Паша, поправив суконную рубашку и вздёвку (безрукавку). К вечеру похолодает. Буран будет…
— А откуда ты знаешь?
— Видишь, кошка на печке лежит. Греется. А у меня все косточки болят.
— Как это, все косточки? — растерянно спросила я, — Тебе больно? Очень? Тебе можно помочь?
— Ну, да ладно… Будет причитать. Болят да болят. Уж сколько лет. Праздник сегодня. Твой день. Хочу тебе угодить, Ладушка.
Разговаривал он без курского говора, ни окал, ни акал, ни заменял звук ф на хв (охвицер), в — на у (пора уставать с кровати), ни «гэкал», всегда использовал правильные местоимения, то есть «ихний», «ентот» — он не признавал. Говор у него мягкий, напевный. Дядюшка был начитан. Видимо, со школы. Знал много песен. Легко запоминал стихи на слух, когда ему их читала жена Мария Никитична. Она была учительницей в Алисовской школе. Закончила в Фатеже Педагогический техникум. Как и папа, он говорил, что он дворянского рода. Если и применял диалекты, то в шутку. А шутить он умел. Особенно перед обедом любил словечко вприкуску. Помню, рассказывал о боевых верблюдах: «В тяжёлых боях под Сталинградом участвовала двадцать восьмая армия, комплектовавшаяся под Астраханью. С лошадьми уже к тому времени была напряжёнка, поэтому и выдали верблюдов! Корабли пустыни успешно справлялись со своими задачами. А верблюд по кличке Яшка даже участвовал в битве за Берлин в сорок пятом году». Мы с Марией Никитичной смеялись до слёз, верили и не верили, а он добавлял: «За что купил, за то и продаю».
Действительно, за окном уже завыла вьюга. Заботливо пыхтела русская печь. Дядя Паша позвать-то позвал меня, а говорить не спешил. Сначала пошёл завести напольные часы с кукушкой, с большим циферблатом, с крупными цифрами и тяжёлыми гирями. Я смотрела на него снизу вверх. Он мне казался великаном. Был высок, статен, красив. Волосы ложились мягкими волнами… В плечах широк. Богатырь! Как тот советский воин на кургане. У которого под сильными ногами в сапогах — раздавленная фашистская свастика. А на левой руке он держит маленькую девочку. Вот такой и мой дядя!
Довольный он сел на деревянный диван, подтянув яловые сапоги. Похлопал ладонью по дивану, приглашая меня. Пока часы отбивали три часа дня, я прилежно уселась рядом. Дядя Паша долго молчал. А я уже начала ёрзать. Диван-то был жёсткий. Дядюшка привычным жестом проверил содержимое карманов галифе, чтобы угостить меня леденцом. Я уселась к дяде Паше ещё поближе. Он протянул ко мне руки, погладил по голове, нащупал брови, глаза, две короткие косички. Ещё раз погладил меня, обнял и, улыбаясь, заговорил:
— Ну как, устроилась? Хочу сделать тебе подарок, Ладушка. Ты уже взрослая. Апосля может и не случится. Раны-то болят. Расскажу тебе сегодня, что смогу, как обещал, — с шутливой интонацией произнёс он.
Я удовлетворённо вздохнула. Мимо нас прошла Мария Никитична и шутливо бросила:
— Зачем болезной девчонке голову забивать, Паш. Слышали мы твои байки, сколько можно?
— Мань, не хочешь — не слушай, а врать не мешай. На то они и байки. Сегодня правду сказывать буду о своей войне.
— Ты хоть не пугай девку-то, и так плохо спит.
— Не слушай никого. Спрашивай, лапушка.
Я поначалу растерялась. Смотрю, дядя Паша улыбается. Тогда я посадила куклу себе на колени, собралась с мыслями, поправив подол платьица и начала серьёзный разговор, к которому готовилась давно.
— Дядя Паша, а кем ты был на войне? — серьёзно и уверенно начала разговор я.
— О-хо-хо! Солдатом. С восемнадцати лет. Кем же ещё? Как все! Воинское звание — старший сержант — посмеиваясь отвечал дядя.
— А старшим сержантом ты сразу стал? В восемнадцать лет? А страшно было убивать? А первый бой, — тараторила я без пауз.
— Да не спеши ты с вопросами, егоза! Кто языком штурмует — немного навоюет! — бодро ответил он, но вдруг тяжело вздохнул, — Звание сразу не дают. Надо заслужить. Звание старшего сержанта присваивается лучшим. Атамана из плохого казака не получится. Я был заместителем командира, Ладушка.
— Понятно. Видно, смекалистый был парнишка! А где же ты служил?
— Место службы: 563 иптап РГК 22 ск.
— Так много непонятных для девочки слов, дядя Паша! Ты не шути, разговор у нас с тобой серьёзный. А мне надо всё запомнить.
— Какие уж тут шутки, Ладушка. Ну, раз серьёзно, тогда запоминай: 563 истребительно-противотанковый артиллерийский полк, Резерв Главного Командования, 22-й стрелковый корпус!
— Ого! Как громко и гордо звучит!
— Ещё бы! Кстати, наши все Лотаревы отродясь были пушкарями. В роду нашем они были казаками. Защитниками границ Российских. Да и Фатеж наш был основан служилыми однодворцами в XVII веке. В большинстве своём, однодворцы были этническими казаками-черкасами, старинными выходцами с Кавказа, — дядя Паша делал вид, что отвечает шуткой.
— А я думаю, почему ты про атамана вспомнил?
— Ну… Отец так мой говорил. Дед… Прадед… Вот я и я не отстал, запомнил. Кем на роду написано, тем и стал! Пушкарём! Артиллерия была царицей боя! — не без гордости дополнил дядюшка.
— Артиллеристом был?
— Им самым. Нам, артиллеристам, на фронте завидовали и одновременно сочувствовали.
— Это почему же? Интересно! Рассказывай!
— Про нас говорят: «Ствол длинный, жизнь короткая», «Двойной оклад — тройная смерть!», — шутливо, практически рапортовал дядя Паша!
— А почему так? Мне не по себе даже, — со страхом проговорила я, крепко вцепившись в дядину руку.
К нам подошла кошка. Потерлась, да и уселась рядом. Замурчала, словно успокаивая меня и вопрошающе поглядывая на дядюшку.
— А потому, что бойцы истребительно-противотанкового артиллерийского полка считались практически смертниками. Такие полки так и назывались — «Прощай, Родина».
— Что-что? Не поняла.
— А что здесь не понятного? «Прощай, Родина». Как правило, истребительно-противотанковые полки были вынуждены вступать в бой с ходу. Там, где наибольшая угроза, там мы! Порой, не было возможности для адаптации. Нас сразу бросали в пекло боя. Мы получали боевой опыт, что называется, с колёс. Зачастую новобранцев хватало на несколько боев. Мало кто выживал в наших полках.
— Как же так? Новобранцы? Молодые совсем?
Дядя Паша замолчал на минутку. Улыбнулся кому-то слепыми глазами. Пощекотал меня и добавил:
— А что делать? Война. Беда. Каждый выполнял свою работу. Нам, как смертникам, платили поболе, чем другим. За каждый подбитый танк расчёту орудия полагалась денежная премия: командиру и наводчику — по пятьсот рублей. Остальным номерам расчёта — по двести. Бывали премии и по одной тысячи рублей. И был оклад. Начальствующий состав имел полуторный оклад, а младший начальствующий и рядовой состав — двойной.
— Вам на войне платили? Ого! А что вы делали с денежками?
— Не только платили. Ещё спрашивали, куда перевести их. Я своим отправлял.
— И что? Доходили? Почта работала исправно?
— До моих ни разу деньги не дошли. Голодовали. Жаль, что были и такие начфины. И ничего не поделаешь. Война. Беда. Кому мать родна.
— Но так ведь не честно?
— Спасибо, Мария Никитина о них заботилась. Учителей жаловали. И немного еды давали. Муку, мыло, керосин. А что деньги пропадали… Ой… Война не игра в прятки. Это взрослая «игра» в войну. Всякое бывает.
— С тобой не поспоришь, дядя Паша. А что же можно было купить, например на двести рублей в то время? Много это было или мало?
— Ты же уже умеешь считать, Ладушка? Вот смотри: если бы ты захотела побаловать себя печеньем «Рот-Фронт», то по карточке ты бы его получила почти за десять рублей, но, с большим трудом, а на рынке за двести пятьдесят или шестьсот рублей за один килограмм. Как повезёт.
— Этот же грабёж, дядя Паша!
— Это война! Беда! Вот так жили и воевали.
На несколько минут я отключилась. Вокруг — воронки от авиабомб, Разбитые пушки. Обгорелые дома с черными глазницами окон, куски искореженных поездов, торчащие изогнутые в бараний рог рельсы. Убитые солдаты. Разорванные в клочья туши лошадей. Трупный смрад привёл меня в реальность.
— Как же так можно воевать и знать, что каждый твой бой может быть последним?
— Что делать. Один раз родила казака мати, один раз и помирати. Писали перед боем письма родным. Солдат домой пишет — поминать велит. Предателей расстреливали...
Я глубоко вздохнула. Внутренняя дрожь не давала спокойно дышать. Подступали слёзы.
— Как страшно. Как же так? Что же делать? Разве нельзя жить без войны? — причитала я, прижимая к себе кошку. Немного успокоившись, продолжила задавать вопросы.
— Как же ваши полки существовали, если артиллеристы гибли, как мухи
— Гибли. Опытные артиллеристы были на вес золота. Тех, кто выживал после ранений, отправляли обратно в ту же часть в качестве специалиста. Хорошего артиллериста называли — «Бог войны».
— О как! Бог войны!
— Даже анекдоты были про нас. Слушай, егоза: «Настоящий артиллерист, когда чихает, откатывается на два метра назад». А вот ещё один:
— Вот, Василь Иваныч, надумал я в артиллерийский полк перейти.
— Дурак ты, Петька: здесь тебе и коня, и седло, и шашку дают, а там что?
— Зато там после каждого выстрела — откат!
— Дядя Паша, я не очень поняла. Но послушала бы ещё!
— Направили в Главное артиллерийское управление. Иду туда пешочком, хромаю: больно было наступать на ногу. Впереди солдатик идёт. Он мне, я ему честь отдаю. Потом идет капитан какой-то — не доходя до меня, мне честь отдает, я ему отдаю. А тут майор какой-то идёт и, не доходя до меня, шага три строевым и честь отдаёт. Я думаю: что за чертовщина! Поворачиваю голову назад — а позади меня идёт генерал! Анекдот получился. Я повертываюсь, тоже ему честь отдаю. Он спрашивает: «Что, из госпиталя?» — «Так точно!» — «Куда идёте?» — «В артиллерийское управление!» — «И я туда же. Пойдёмте, стало быть, вместе. Когда начал войну?» — «Да с первого дня, в двенадцать часов нам зачитали приказ — и в бой». — «А, ну тогда живой останешься».
— Ясно! Юморили вы на войне много!
— Без шутки на войне пропадёшь. Солдат сам себя веселит.
— Весёлое горе, — задумчиво констатировала я, теребя подол платьица в цветочек.
— Солдатская жизнь!
— Дядя Паша, а ранения у тебя были?
— Были. Но я их называл до поры до времени царапинами!
Вьюга билась за окном, рыдала… Мне казалось, что я слышу взрывы, приказ: «За Родину! Вперёд!» По щекам текли слёзы. А дядюшка, погрузившись в воспоминания, рассказывал дальше:
— Война отбирала у человека всё, что ему было дорого.
Я посадила кошку к себе на колени рядом с куклой. Она свернулась калачиком и замурчала.
— Дрожь пробирает тело от таких воспоминаний, дядя Паша. И ты всегда был на фронте? Без выходных?
— Да. Далеко не каждому солдату выпадала счастливая возможность получить отпуск и повидаться с родными и близкими. Я был постоянно в действующей армии: с сорок третьего года по сорок пятый. Не случилось отдохнуть. Потом. Когда лечился после войны… Да разве то был отдых?
— Вот так, столько времени… Далеко от дома? — моему детскому возмущению не было конца.
— А что делать. Война. Беда. В январе сорок третьего был в Московском военном округе. Проходил подготовку в Коломне. Как-то полк был поднят по тревоге, всех погрузили в эшелон и отправили… Я сам не знал куда. Потом с колёс бросили на отражение вражеских атак против танкистов. Получил боевое крещение. Короче, с февраля я был в составе 13-й армии. Участвовал в Воронежско-Касторненской наступательной операции. В марте попал на Курскую дугу. Участвовал в Севской операции в составе 65-й армии. В июле — участвовал в сражении на Курской дуге в составе Центрального фронта. С сентября в составе 13-й армии в ходе Черниговско-Полтавской операции форсировал Днепр. С января сорок четвёртого освобождал Правобережную Украину и территорию Польши в составе 1-го Украинского фронта. Участвовал в Висло-Одерской операции и захвате Сандомирского плацдарма. А с января сорок пятого брал Бреслау и дошёл до Берлина.
— Великий путь ты прошёл, дядя Паша! Любишь нашу Родину?
— А как можно не любить мать родную, Ладушка?
Часы пробили пять часов дня. За окном темно. Мария Никитична оборвала нашу беседу словами:
— Сохрани, Боже, от бешеной воши. В сенцах вода замёрзла. Мороз. Пойдёмте заносить в дом. Хватит сидеть. Да собаку на веранду запустить надо. Похоже было, да не так сурово, в сороковом под Рождество…
— Да ну, Мань. Сейчас меньше. Двадцать — двадцать один. Вот в сорок первом под Новый год мороз был! Знатный! Под тридцать… Да снега по брюхо коней. И зимой сорок второго мороз лютовал. Ох, как лютовал! И в декабре пятьдесят шестого. А нынче не так… Да и весна уж почти. Да… А буран кружит. Не ровен час… Свечи нам надо приготовить, девчонки…
Рассказ дяди Паши в тот мой день рождения, когда мне исполнилось семь лет, я запомнила на всю жизнь. Мне, как снилась, так до сих пор продолжает снится война. В мои шестьдесят два года, страх пронизывает меня до самых пяток. Сердце замирает… Может в прошлой жизни я была свидетелем войны?
Спустилась ночь. И мне, маленькой девчушке снится, как пригибаясь бегу к лесу, искореженному немецкой авиацией. А за мной мчится танк, поднимая пыль, ныряя в ложбинах, подпрыгивая на буграх. Земля гудит! Позади остался дом, раскиданный бомбами. И только целёхонькая наша русская печь провожает меня и благословляет.
______________________________________________
Источники:
https://pravoslavie.ru/79118.html 563
