А если улетит любовь / Продолжение «Свирель для…»

     Я строки, словно вены вскрою.
     Отчаянье. Весна.
     И ложь. И беды. И победы.
     Всё зарубцуется.

    Первые робкие снежинки, красуясь порхали за окном около галантного фонаря, ожидая, когда он обронит на них вечером свой шутливо-снисходительный взгляд. Он был им рад: озорных мотыльков давно не стало, да и друзья осенние листья озябли, пожухли и крепко уснули. Вот, наконец-то, появились новые гости, которые скрасят опять его одиночество и надолго. 
А вокруг Мурлыки блуждал бессонный Белокрылый страж в дождевом облаке её дыхания: изумруд её глаз день изо дня тускнел, и она, почти не дыша, со сжавшимся в тугой бутон сердцем, с бескровным бледно-фарфоровым лицом, на котором особой жизнью жили влекущие, непостижимые глаза с кипящими в них слезами, часами напролёт молчала и упорно что-то писала в заметках Googl–Keep, забывая обо всём. 
Хорошо ли идут дела, плохо ли–минорно, успеваешь, не успеваешь, тем не менее, ангелам положено сдавать отчёты о своих подопечных. Даже делать фото и видео — такова печать современного времени. Двадцать первый век! Планшеты выдают. Да… Но писать черновики Белокрылый любил по старинке — на перьях из своих крыльев...
Конечно, это слишком ответственно, мучительно, даже страшно было ему, мятежно–мудрому, представить в небесную канцелярию странную истину, почти диагноз своей ангельской несостоятельности по сближению душ. От этого он был явно не в себе: готов был перья на себе рвать, что, впрочем, и совершал с завидной периодичностью, делая на них свои заметки.
В этот день, после полудня, Белокрылый неожиданно со струёй сквозняка свалился кулем к Мурлыке, заполнив комнату ворохом света и свежего воздуха, и стал робко, но упорно, влезать в мысли к печальной Мурлыке, которая только что нашла себе более увлекательное занятие: решила раскрасить серость декабря, скупого на свет и солнце; декабря, некогда вырвавшего из её жизни весь смысл существования, унеся в поднебесье сына, но со временем, обретшую, не без ангельской помощи, питающий душу радужный родник. Последнее событие и стало предметом неустанной нежной заботы, ответственности и переживаний Белокрылого. Но, видимо, и у Ангелов бывает ангельское выгорание и ангельскому терпению приходит конец.
— Мурлыка, прости, я ещё совсем молодой Ангел. Мне нет и тысячи лет. Да, я постоянно, век за веком учусь… Но, в этом веке, видимо, я впервые ошибся… Радуга — не для тебя! У меня не получается ничего сделать для тебя, сделать для вас, — начал извиняться он с танцующей улыбкой на губах, выдающей тревогу его благоразумного сердца.
— Успокойся, Белокрылый, я несказанно счастлива, — сделав неопределённый жест рукой, она подвернула рукава рубашки к локтю.
— Да... — задумчиво протянул Ангел, — и ты хочешь, чтобы я в это поверил? — положив тихонько край крыла на изящное запястье своей подопечной, выдохнул Ангел. 
— Это твоё дело. Но, только родник этой любви даёт мне силы жить! Желать жить! Мечтать! Лелеять в душе надежду... Я счастлива от того, что я люблю! И мне всё равно, веришь ты или нет, — Мурлыка, покусывая кисть, качая головой, восторженно рассматривала новый стальной мастихин, холст, краски, отчётливо представляя, какой будет её новая картина, словно это её новая яркая жизнь... 
— Грустишь, тоскуешь и счастлива? Надо же! — многозначительно саркастически хмыкнул он и подал ей краску...
— Да, — решительно кивнула Мурлыка. — Именно так. О, и краска та, — открыв тюбик акрила, нежно и чуть дразняще улыбнулась Ангелу, вдохнув слегка уловимый мятный запах, она продолжила его тонкую игру, — Да ты, ты — ты просто умница! Ты не ошибся ни в чём. Радуга стал для меня вдохновением. Более того, я благодарна тебе, как этот мастихин этой краске!!! 
«Она переносит всё молча, порой с нежной, рассеянной весёлостью», — подумал про себя Ангел. Следя за шорохом её ресниц, его глаза сузились в лукавом прищуре...
— А я хотел предложить тебе поставить точку...
— Точку? На холсте? Да, пожалуйста... Не жалко, — игриво перебила его язвительный выговор Мурлыка.
— Не спускай всё на «ха–ха», ты же всё правильно поняла... 
— Я? Поняла? Я правильно поняла, что ты не хочешь марать холст? Или крылья? — беззаботно захохотала Мурлыка, — Так я и сама точку поставлю, когда будет надо и где будет надо! Са-ма!
В это мгновение её взгляд остановился на портрете с траурной лентой, и капля синего холодного акрила упала на холст.
Утробный стон мгновенно заполнил комнату. Мурлыка сиротливо съёжилась, словно её душа обожглась холодом, холодом, который она время от времени пыталась приручить. Инстинктивно потянулась за шалью. Белокрылый опередил её, накинул ей шаль на плечи и обнял. 
— Нет... Нет–нет. Не надо... Не на–до! — Мурлыка научилась за эти годы быстро брать себя в руки, возрождая испепелённую душу, — всё хорошо. У меня всё хо–ро–шо, — высвобождаясь из объятий, до хруста его крыльев, она снова, как ни в чём не бывало, проглотив соль слёзы с улыбки, мелодично замурлыкала: — Если бы ты знал, как я хочу коснуться родных рук, увидеть его глаза. Глаза сыночка — тёплые, глубокие... Услышать его голос. Го-лос...
— Я тебя понимаю... Поверь...
— А ещё хочу дожить до лета. Дождаться Его... Е–го-о... Ты понял кого?
Ангел кивнул.
— И тогда радужная суета, возможно, скрасит все мои тревоги и печали, — и сокровенные мечты несколькими разнохарактерными зелёными каплями краски послушно легли на холст.
— А я, грешным делом, думаю, что неЗЗачем тебе ждать ни его, ни лета. Только больнее себе сделаешь. 
Мурлыка бросила дышать, слушая Ангела...
— Он может и в этом году не приехать.
— Странно ты шутишь, — Мурлыка напряглась. Что может случиться? Опять давление? Инфекция? Или перекроют дороги? Наводнение случится? Пожар? Война? 
— Отпусти его, сейчас же, из своей души! — произнёс ледяным, мерным, спокойным голосом Ангел.
— Ты смеёшься, Белокрылый? Как? Как ты себе это представляешь? — удивлённо отозвалась Мурлыка, зябко передёрнув плечами.
— Легко. Просто отправь в поле зЗа... ЗЗа снежинками...
— Скажи ещё — за подснежниками, — передразнила его она.
— Ну да, зЗа подснежниками, самое время, как в скаЗЗке. 
— Да ты, сказочник! — всплеснув руками Мурлыка продолжила, — Шутки шутками, но предел всему должен быть? А ты не подумал, что ты разрываешь моё сердце в клочья? Этот мой поступок убьёт нас с Радугой. Сейчас мы живём надеждой, верой, доверием... 
— Нас? Мы? Мы живем надеждой? Ты? Он?
— Ну да. Ведь его возвращения на Родину уже никто не ждёт. А если и ждёт, то не так, как я... Да и никто этого не выдержит... Столько лет ждать... Могу только я. Я... Я ведь Мурлыка... 
— Мурлыка — и что? ЗЗачем тебе это? Можно обратить внимание на…
— Я тебя поняла. Знаю кого ты имеешь ввиду.
— Хороший мужчина. Всегда был-бы рядом… Тоже музыкант. И возраст подходящий. И ты ему нравишься. 
— Но они же друзья! Я ему и повода не даю…
— А зЗря… Я его изначально имел ввиду… ЗЗвёзды благоволят… И ещё варианты есть…
— Нет. Человеку важно быть кому-то нужным... 
— Ты о Радуге? 
— Да. Человеку важно знать, что его ждут и будут ждать, вопреки всему. 
— Ой… Бедные мои крылья! Сколько? Сколько лет ещё его ждать? Десять? Пятнадцать? Это немыслимо. Они у тебя есть? Почему, именно ты? У тебя что, две жиЗЗни? Или, как у кошки — девять? Пойми же — нет! И у него одна… И у тебя одна! Ты уже зЗабыла, что значит быть женщиной. Тебя-то, кто пожалеет? Тебя — кто ждёт? Его-то и там, и зЗдесь ждут!
— Как много у тебя вопросов и претензий!
— Он-то оценит твою жертву?
— Жертву? — в недоумении прошептала Мурлыка, хмуро сверкнув изумрудами глаз.
— Да, именно — жертву.
— Ты отдаёшь отчёт своим словам, Белокрылый?
Ожидая ответ, досадливо кусая губы, Мурлыка, нервно растягивая зелень на холсте, накладывая широкие пастозные мазки слой за слоем, оттенок за оттенком время от времени, бросала буравящий взгляд на Ангела. Он долго молчал. Тогда она нетерпеливо щелкнула пальцами в воздухе. 
Ангел опомнился, сдвинул брови.
— Как никогда! Я отдаю отчёт своим словам! И зЗаявляю: я устал тебя обманывать: я не успеваю, я не могу больше тебе помогать, у меня нет ангельских ресурсов! Ваш случай очень трудный! Я ничего, кроме того, что уже есть, не могу сделать для тебя, для вас. Мне жаль… У меня не получается ни–че–го! — и его палец резко проткнул холст. — Мои руки ослабли...
— Вернее, крылья! 
— Да. И руки, и крылья, — порывисто продолжил он свою исповедь, не заметив дырки, но с любопытством рассматривая и нюхая, чуть ли не облизывая цветной перст. 
— Не волнуйся, — не успев ахнуть от случившегося проникновения в заПределье её живописи, она обречённо нежно, журчаще выдохнула: — Я не только догадалась, я заметила, вижу ежедневно, что и Ангелов замучили отписками и отчётами — работать с душами вам некогда, впрочем, как и нам, людям с людьми, и, — и с заливистым смехом подала ему белоснежную бумажную салфетку, — Кстати, тебе нравится этот тон? — спросила она, показав ему один из жёлтых оттенков.
Её лукавая нежность его всегда ошеломляла.
— Да. Да? — Белокрылый и ответить хотел, и спросить, и получить ответ.
— Да. Просто не хотела тебя обижать. Но я возьму охру, — и краски снова одна за другой причудливо начали мягко ложиться и смешиваться. Ангел засмотрелся, как заворожённый, на очередную живописную импровизацию. 
Очнувшись, он продолжил, прочищая горло сдавленным кашлем:
— Ну ладно, подожди, когда Радуга приедет с одних гастролей и поедет следом дальше в Европу. Посмотрим, напишет ли он, поЗЗвонит ли? 
— А я и так жду... 
— Ждёшь то, ждёшь. Но... Но как? — Ангел энергично потёр ладони, — иЗЗо дня в день кусая губы от нетерпения? Грея руки у каминного огня? А сердце зЗаходится голубкой и рвётся... Рвётся... Хорошо, что характер у тебя лёгкий.
Щёки Мурлыки зарозовели...
— Правда? Вернее, я тоже так думаю: ключевое слово — лёгкий. Это качество всегда актуально. Надо вот здесь на картине снять напряжение, и добавить лёгкости... А знаешь, Радугу ждёт опять великая запарка, как вернётся с этих гастролей: будет много спектаклей, бесконечных репетиций. Будет спешка: с корабля и сразу на бал — чемодан некогда будет в Европу собрать… Визу оформить. А там снова: репетиции, спектакли, переезды, репетиции, спектакли, переезды из города в город... Возможно, ему будет опять ни до писем, ни до звонков. Плюс разница во времени... Уже в другую сторону плюс четыре часа. Он знает моё расписание работы, занятий... Попробуй, подбери время, позвони-ка, дозвонись! Минута, и время ушло: у меня день, у него ночь... Или наоборот: ночь — день... Вот, как-то, перепутал время, да и позвонил рано утром и извинялся, извинялся. Знает, что я люблю утром сладко поспать. А ты, мой друг, бросил нам помогать, совсем опустил и руки, и крылья... — волнительно играя то мастихином, то кистью, Мурлыка, как дирижёр, добавила нежно–розовых и сиреневых оттенков, создала лёгкую дымку вдали. Краски приветственно отозвались серебряным голосом струн старенькой гитары её сына, которую взял в руки Белокрылый.
— В зЗзакатной дымке непролитых горьких слёЗЗ,
     ЗЗачем же ветер снова гонится вдогонку?
    Привет принёс?
— О... Дымка непролитых слёз? Сколько горьких нот и светлых вперемешку. Выдумал же ты? Как тебе это в голову пришло? Ты очеловечиваешься... И недурно поёшь, и неплохо играешь, — однако задумалась... Казалось, в комнате от напряжения задрожал воздух.
— Да нет, я серьёЗЗно, Мурлыка! В любом случае, зЗнай, если он и напишет, это будет просто отписка, вернее почтовая рассылка, например о новых выреЗЗанных им кастаньетах! — волнение Белокрылого нарастало. Он разошёлся и, закусив губу, нервно отыграл скоростную диагональную октавную секвенцию на двух струнах... Явно, недавно у Мурлыки подсмотрел это упражнение.
Мурлыка улыбнулась, приподняла холст, чтобы посмотреть со стороны на сотворённое в тандеме легковесное чудо с дыркой, и удовлетворённо ответила:
— О! Я знаю — у него много друзей. И надо найти время черкануть словечко каждому. Все ждут. Ну, и я в очереди... Ой! Это и правда ужасно! Кстати, я думаю, сюда надо добавить света. 
— Ещё?! Для лёгкости? 
— Ну да... Для нежности.
— А ты зЗаметила, если говорить о нежности... 
— Что?
— Нет нежных слов... Он их не проиЗЗносит. ИЗЗбегает...
— Знаю. Я жаловалась тебе на это. А ты заметь: есть нежная радость в его речи! В интонациях! Есть праздник в душе! Есть обоюдный восторг! Доверие. Родные души понимают друг друга и без слов, зачем этим сюсюканьем травить друг другу сердце. За столько лет пора к этому привыкнуть.
— Действительно, зЗачем? Желание слышать нежность — надо гнать! Легче приЗЗнать это, как свой иЗЗъян и подстроиться под ситуацию. Мурлыка, зЗачем ты себя обманываешь? — язвительно бурчал Ангел. 
— Пожалуй, я добавлю ещё яркости. Вот сюда. Ах, ты меня страшно утомил. А наобщаемся мы с Радугой вволю, на целый год вперёд, летом, — взяв на кончик мастихина краску, Мурлыка посадила на холсте алые розы... — и лёгкий улыбчивый вздох смягчил тени её морщинок, придав лицу необычно свежее, почти что детское, неповторимое выражение.
— А может на два года вперёд? Три года? Или на всю жиЗЗнь?! — перебил её Ангел, встряхнувшись, вскинув голову, распрямив плечи, — Что бы из года в год повторять один и тот же сценарий: испытывать нарастающую боль неминуемых раЗЗлук и ожиданий, пить горький мёд неиЗЗбежной свободы друг от друга. Смешно!
— Смешно в нашем возрасте не понимать, что благополучие наше только в нас самих, — вздохнула Мурлыка, притушив улыбку, — Моя мысль не о разлуке: я всё время живу рядом с Радугой... Даже в своих снах, — пожав плечиком округло и мягко простонала Мурлыка и неожиданно подмигнула Белокрылому, и серебряная пыль её легкого, чистого смеха легла на крылья Ангела.
— А сны эти похожи один на другой, как его гастрольные спектакли, балеты... 
— Да... И дальше, светлое продолжение ночи.
— Вернее, томительное опьянение и неутешительный раЗЗбор полёта.
— Да замри ты хоть на мгновение, Белокрылый! — а про себя подумала: «Параноик. Псих!» — А вслух: Мне сейчас надо прорисовать тонкой кистью ствол дерева. 
— Так сделай это проще — ребром... шпателя, — с горечью в голосе произнёс Ангел, влёгкую считав мысли подопечной об одинокой сосне на фоне неприступных гор, потрёпанной ветрами, дождями, холодами... Не имея никаких перспектив и всё равно пытается выжить. Тянется к небу зеленью уцелевшей кроны. Всепобеждающая живая притча об испытаниях…
— Ма–сти–хи–и–на, — промурлыкала Мурлыка, чуть растягивая буквы и потирая от неловкости лоб, но… подмигнув другу.
— Какая раЗЗница... ЖелеЗЗка, она и есть желеЗЗка.
— Спасибо, так и сделаю... Ты, я смотрю, всему человеческому вполне хорошо обучился. Не удивлюсь, если узнаю, что ты влюбился, — пряча улыбку в складки рта хихикнула Мурлыка.
— Ну, если только в тебя, — сказал Ангел и порозовел.
— Шутник... И увидев, изменения в цвете его лица, добавила: — О, да ты и впрямь... И... И ревнуешь?! (Ангел стушевался). — Да... Дела... Да, между нами — мной и Радугой, всегда была дистанция, и у каждого — свои жизненные орбиты, почти не соприкасающиеся. 
— Это очень мучительно. Такой свободе надо учиться. 
— Вот я и учусь... — и вдруг, начала рисовать не стволы деревьев, а щетку из стволов деревьев… 
— Прости, но ему ты не нужна даже для переписки.
— Не все любят писать, кстати, я — не исключение...
— Но пишешь же...
— Пишу. Пишу письма только ему...
— А он не любит их читать... Читает ли? 
— Я же просила тебя помолчать... Мне надоело оправдываться перед тобой. Ты такой напористый, мой заботливый друг. 
— О, да… Как твои деревья. Непроходимая чаща получилась. НепролаЗЗная. О, мне даже неловко представить, что думает человек, когда не отвечает на письма друга или блиЗЗкого человека, — продолжил Белокрылый с нарастающим шёпотом, как закипающий чайник, — когда хладнокровно игнорирует сообщения. Мне интересно, как в душе происходит отмашка, с какими словами, с какими выражениями, с какими интонациями? 
Мурлыка, нетерпеливо моргая, слушала, отложив на время работу, опёрши щёку на руку, выбирая зазор между словами Ангела. Не дождавшись, одёрнула его:
— За–мол–чи–и... Видишь, я занята. 
— Да ты всегда зЗанята!
— Да, я всегда занята! Ты меня на это сподвиг. Тебе же не нравилось, когда я беспечно лежала. А сейчас тебе, видимо, делать нечего, вот ты и волнуешься, и кипятишься... Зачем?! Ну, не любит он читать длинные письма. Не лю–бит! Но всё же читает, перечитывает и смакует. Я это знаю. И ты! Значит... Он просто не признаётся. 
— В чём?
Мурлыка заломила удивлённо бровь.
— В том! 
— Как бы не так!
— Ну кто ещё ему будет так и столько писать? 
— А зЗачем ему это надо?
— Хочется верить…
— Ну-ну! Когда же ты станешь вЗЗрослой? Верить ей хочется!
— Я думаю, что и он верит, что я чувствую его присутствие и его дружеские обнимашки, до хруста моих косточек. А ты всё брюзжишь и брюзжишь. Кстати, мы с тобой даже не знаем, каковы масштабы занятости Радуги.
— Его масштабы — то на диване, то в английском пабе... ЗЗакон!
— Фу ты! Да ты опять за своё, крылатый психолог! А репетиции, а спектакли, а дороги, а возраст, а изготовление инструментов, в конце концов — здоровье? А? Здо-ровь-е, вот за что я волнуюсь больше всего. Он, как и я, не привык жаловаться, лучше придумает лёгкость, беззаботность... Он же — мальчик–праздник. Но и он, и я — мы устаём и... и рады дома, на том самом диване, тишине и покою... Нет... Радуга не такой... Ему не свойственно то, что нафантазировал ты. Он просто уверен во мне, уверен, что я верю в него, и верна, как и он, своим обещаниям, без всяких слов подтверждения.
Белокрылый хмыкнул…
А Мурлыка начала говорить о Радуге с пронзительной нежностью, описывая всеохватное чувство любви к нему, её высоту... и падение, и потери, и снова обретение, серьёзность и глубину — пылко, страстно... Возможно в её жизни, период общения с ним, был самым возвышающимся периодом её жизни, наравне с памятью о ребёнке.
Белокрылый слушал её со жгучим интересом, ошеломлённый, схватившись за голову.
— Господи, Твоя воля. Да что же это такое! Неужели правда? — Белокрылый хрипит, подносит руки к горлу, словно хочет заставить себя замолчать. — Я понял тебя... Живи же, как хочешь! РаЗЗбирайся сама... сами, — сорвавшись с места, словно коршун, выпалил Ангел, — но я бы, одним ударом, наотмашь, ударил бы по этой мучительной, жалкой любви. Я её соЗЗдал, я бы её и... Хватит ей испепелять тебя, отравлять твою душу!
— Друг мой, успокойся! Тише. Не сделай ещё одну дырку в холсте, как Буратино. 
— Что? Ты о чём?
— О последствии твоих волнений, — и показав на зияющий просвет в холсте, продолжила, — И вообще, не забывай, кто создал тебя...
— Что? 
— А то, что без моего согласия тебя бы не было в моей жизни! У тебя — ничего не выйдет!
— ЗЗануда! Сог-ла-а–сен! Однако, ты не учла...
— Что я не учла?
— У тебя давно зЗависимость...
— Что?!!!
— ЗЗа–ви–си–мость... И от меня. И от него...
— Не смей!
— ЗЗлись, не зЗлись, но — вода камень точит! Я продолжу!
— Кто ж тебя остановит! Давай!
— ЗЗаключение: у вас нет общей истории любви! У вас нет отношений!
Вздохнув, Мурлыка, с онемевшим сердцем, сжавшимся до размера песчинки, замедлившим удары где-то в горле, посмотрела на портрет сына, перевела взгляд на окно, в которое подглядывал любопытный старый фонарь, на картину, с которой ей улыбалось её радужное лето... С одинокой сосной перед непроходимым лесом, дыркой и радугой в небе… Такая вот схема…
Память воспроизвела строки из письма сына: «Разве нельзя переместиться в параллельный мир, где... нет терзающих когтей»...
— Ошиба–а–ешься! — взвился серебряный голос Мурлыки октавной нотой вверх, — Всё у нас е–есть! Есть душевная потребность всё время...
— Нет! Как нет сценария будущего! ЗЗнай, твой сценарий лжив! — перебил её Белокрылый, не обращая никакого внимания на вздрагивающие плечи Мурлыки.
— Что делать? Что? Признать своё сумасшествие? Ты этого хочешь? Но как остаться нормальной? Как? Если он... Он, каждое мгновение, вот здесь, — сжав ладонь в кулак, она посмотрела на портрет сына нежно и горько–слёзно. — Меня все эти годы спасает от беды только эта однобокая хромая любовь, — она погладила чарующе–ласкающим взглядом летний пейзаж. — Что делать, если я хочу ждать Радугу, именно его, хочу и мечтаю, хочу, чтобы и меня он ждал... Не забывал…
Старательно держа осторожную паузу, прорисовав два чётких, стремящихся друг к другу силуэта, Мурлыка залюбовалась картиной, бросив последний штрих — синюю птицу, пронзающую небо... Или мечту...
— Какой иЗЗощрённый способ сохранить осколки гармонии! Но это лишь имитация любви! Пойми! Ты пытаешься компенсировать её отсутствие раЗЗличными зЗанятиями, своими танцами, своими песнями... 
— У нас есть...
— ЗЗаметь, ничего у вас нет! К сожалению, твоя надуманная любовь всё равно оборвётся, улетит, улетит, как птица! И... прощай, прощай my lоve!!! — не дав ей договорить, дерзко выпалил Белокрылый, оборвав Мурлыку на полуслове.
— Если даже улетит, останется наше гнездо.
— Наше? ГнеЗЗдо? Да он даже не интересуется твоими делами? Ему смешно. Ему важны только его дела. Он частенько не выносит тебя больше трёх минут по телефону… Почему? Его другая ждёт!!! Дру-га-я!
— Ладно, твоя взяла — останется быль... Останутся бесчисленные стихи, расплавившиеся в нежности, недописанные рукописи, как лепестки осыпающихся роз в молитве памяти. И мы в ней, как в раю — представляешь, не постаревшие, — не так уж это и плохо, — торжествующе подъитожила Мурлыка.
— Всё?
— Нет, — проведя пальчиком по лезвию мастихина, по его блистающей остроте, мгновенно ставшим тёплым от прикосновения пальцев. Движение было не столь резкое, но красивое и неожиданное настолько, что Ангел, ошеломлённо тихо присвистнув, попятился назад. — Теперь продолжу я: это великое счастье, когда в жизни есть муза... Голос её звучал волнующе–хрипло.
— Вернее — муЗЗ, — передёрнул Ангел в тон её голоса.
— Точно, как с языка снял: муз, — не повышая голоса парировала она, всматриваясь в чистую часть мастихина, как в зеркало.
— Счастье, когда есть не муЗЗ, а муж. Но не Карлсон! Прилетающий, когда… — резко бросил Ангел.
— Не ёрничай... Муж, муж, муж. Я — я не малыш, не двадцатилетняя дурочка. — Мурлыка прокашлялась. — Муж. Замуж. Об этом у меня даже мечты не складываются. Я сама, не готова к этому, — еле слышно прошептала Мурлыка и горько улыбнулась, видимо увидев себя в блестящем мастихине. Постаревшую… — А ты... Ты стал, как человек, но не самый лучший homo sapiens. Когда ты таким успел стать? Да мне ли предаваться отчаянью? Я была прахом, а ты и он, вы вдохнули в меня Дух и желание жить! 
— А много ли иЗЗменилось с тех пор? 
— Да. Много! И ты изменился — ты стал суетливым и подозрительным, вешающим на всех ярлыки. И я изменилась — я выросла, наполнилась, стала увереннее... И он — почувствовал себя другим.
— И... И что? РаЗЗве меньше ты стала тосковать? — Ангел довольно сощурился.
А Мурлыка на миг потеряла дар речи от его непрекращающегося напора. Белокрылый услышал охрипший от непрорвавшихся слёз голос:
— А ты решил остудить во мне эту тоску напрочь? — Мурлыка, причитая, от отчаяния запустила руки в волосы, готовясь их просто вырвать, — Но, разве моя тоска, это не моё счастье, не утешение, посланное Богом мне? Мне, изведавшей всё и потерявшей в жизни всё, но нашедшей чистоту кристально-живительного источника — Радуги, к которому, пусть, обжигающе, пусть отчаянно, но удалось прикоснуться, — и крупные слезы покатились по её щекам. 
«Слишком много для одной судьбы, Господи», — кусая губы в немой досаде, подумал Белокрылый и покорно замолчал. В Мурлыке таилась такая мощь и непреклонность, что сегодня возражать дальше её доводам было без толку! Разговор окончился бесславно.
Как только распластался на широком тёплом подоконнике серебряный безмятежно–тихий вечер, сотканный хрупкостью вдохов и выдохов, Белокрылый, уютно примостившись около Мурлыки, как ни в чём не бывало, укрывая её, озябшую, лёгким жаккардовым одеялом, согревая её своим ангельским дыханием и покрывая нежными поцелуями паутинку жилок на её плече, вдыхая фиалковый запах волос, продолжил писать свой отчёт: 
«Я молодой Ангел. Я только учусь. Жизнь — есть чудо и тайна. Человек — есть непостижимая тайна... Мне интересно поЗЗнавать людей. Мне интересно наблюдать зЗа ними. Мне интересно из века в век искать преднаЗЗначенные друг другу пары, познавать суть их союЗЗа. Иногда это происходит, как будто безЗ особых моих усилий. Иногда нужна хитроумная подготовка сюжета, чтобы совпали паЗЗлы. А вот в случае с Мурлыкой — я зЗасомневался, есть желание проиграть другой вариант событий судьбы, но вот, попробуй, переспорь эту сумасшедшую».
Отложив записи, подумал: «Ага! Переспорь эту мою милую влюблённую сумасшедшую! Обожаю её! Обожаю её несовершенную, пленительную, неповторимую, непостижимую! Жалею её: время-то её улетает... улетает беЗЗвозвратно, за волшебный край земли, в небеса, в бесконечность Вселенной. Что делать? Что делать мне, грешному? Наверное, Боги лишили меня благодати за то, что делал я много непотребного: отчаянно не любил раньше кошек, бросался в них яблоками из райского сада. И вот, преподнесла мне судьба Мурлыку… Женщину-кошку… Что делать — не зЗнаю. Одно радует: видимо жива ещё на зЗемле Любовь Настоящая, Вечная. А Мурлыка — видимо её хранительница. Угораздило же её... Впрочем, и меня. Но, очередную проверку на прочность любви она прошла. Что будет дальше?».
Недосказанность, развороченной в угли и пепел души, холодной трелью телефонного оповещения упала в каминную пыль и золу, проглотивших слёзы и истерику.
Но и в этот день, и в этот вечер, и... Ой–ой–ой! Мурлыка впервые не приняла подарки от Радуги в ОК! От чего Ангел, слушая, как её пульс неслышно пробивается отовсюду и даже в мочке нежного ушка, почувствовал себя крайне неловко, впервые испытал человеческий стыд, как лучший представитель homo sapiens.
— Улыбнись, — с самого полудня до вечера, кричал Радуга ей музыкой букета роз.
Она молчала.
— Я помню о тебе, — летел к ней Радуга нежной, но бодрящей снежинкой весь этот седьмой день зимы — скорбный день её памяти о сыне.
Благоговейное молчание наполнило сумерки рассеянными воспоминаниями. Не нарушилось оно и никаким случайным словом с полуночи до утра. Мурлыка в смешении и смятении чувств, не мигая и не дыша, опьянённая грустью, рисовала ясными глазами нежные летние солнечные пейзажи с незабудками: то тенями прошлого, то неизведанными ещё, новыми для неё, будущими. Её мысли порхали мгновениями осознания в полусонном танце глухого волнения, окрашивая жизнь одинокого сердца светом радужного разноцветья.


2019 г.